Глава 13

На следующее утро еду к дому Миры, убеждая себя, что просто хочу отвезти детей в школу, что им нужен отец. Что я не хочу, чтобы всё между нами дошло до точки невозврата. Но, если быть честным, меня гложет вина. Такая проклятая и липкая, что хочется встряхнуться, сделать глубокий вдох и сказать себе, что я здесь ни при чём. Что всё сложилось так, как сложилось.

Но мысли раз за разом возвращаются к тому, что если я зайду в квартиру, а Маша даже не посмотрит в мою сторону, если Дима стиснет губы, отведёт глаза и скажет, что я им больше не нужен, если Соня почувствует разрушение привычного порядка и в её мире станет ещё меньше стабильности, то… Я психану, не выдержав.

Не хочу, чтобы они отвернулись от меня окончательно, не хочу быть для них человеком, которого проще забыть.

Я паркуюсь возле их дома, выхожу из машины, чувствую, как сердце бьётся быстрее, но едва подхожу к подъезду, как что-то внутри меня сжимается. Замираю, не веря своим глазам, потому что в дальнем углу лестничной площадки, на корточках, с ведром и тряпкой, стоит Мира.

Я не сразу понимаю, что вижу. Но похоже… Она моет подъезд. Моя, мать вашу, жена.

Женщина, которая всю жизнь сидела дома, воспитывая детей и держа дом в порядке. Та, что стирала, готовила, заботилась о быте, но никогда не работала, потому что не было в этом необходимости, ведь я всегда приносил деньги.

А теперь она стоит в резиновых перчатках, с мокрыми руками, с усталым, осунувшимся лицом, и трёт грязный пол. Мимо наверняка каждый день проходят люди, кто-то кивает в знак благодарности, но большинство даже не замечает, что перед ними стоит не просто уборщица, а мать троих детей, моя жена, мать моего сына и дочерей… Мать, которая теперь моет подъезды.

В груди что-то взрывается. Это унизительно.

Неужели на большее она не была способна? Неужели вместо того, чтобы найти нормальную работу, она выбрала… это?

Что вообще Мира делает?! Почему не позвонила мне, не сказала, что деньги кончились, не признала, что не справляется? За каким хреном, вместо того чтобы набрать мой номер, взять те деньги, которые я бы ей дал, она унижает себя вот так?

Понимание накрывает волной, сдавливает горло, и злость вспыхивает внутри. Горячая, яркая, не дающая мне сделать ни шага вперёд. Вот почему она не звонила. Потому что не ждала. Потому что решила, что справится сама.

А я ведь ждал, что она сломается. Признает, что без меня ей не выжить. Проглотит свою гордость и попросит помощи.

Но вместо этого она вот так, с шваброй в руке, вымоченной в вонючей грязной воде, стирает следы чужих ботинок с пола. И мне хочется подойти, схватить её за руку, выдернуть из этого чёртова подъезда… И сказать, что не для этого я её оставил, не для этого она была моей женой, не для этого она рожала мне детей, не для этого она столько лет держала семью на своих плечах, чтобы теперь вот так — чужие равнодушные взгляды, копейки в кармане, унижение, которое Мира, вероятно, даже не считает таковым.

Я злюсь. На неё, на её дурацкое, несгибаемое упрямство, тупую гордость и молчание. На то, что она решила справляться, хотя не должна была, и что не сказала мне ни слова, не дала шанса быть тем, кто спасает, вместо того чтобы делать вид, что я больше ничего не значу.

Делаю шаг назад, прежде чем Мира поднимает голову, разворачиваюсь, выхожу из подъезда, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Она не позвонила, потому что не захотела. Ладно, пусть так.

Но дети — другое дело. Я заберу их после школы. Начну с малого. Я верну их. Не позволю ей стереть меня из их жизни.

Я приезжаю на работу, но мысли застряли там, в этом грязном, пропахшем пылью и сыростью подъезде, где моя жена, мать моих детей, моет полы, оттирает грязь с бетонных ступеней. Ей не стыдно за это. Она не испытала ни страха, ни боли, соглашаясь на подобную работу. А вот я почему-то — да.

Пытаюсь сосредоточиться, включить компьютер, хотя бы сделать вид, что работаю, но в голове только один вопрос — как, черт возьми, до этого дошло? Я всегда думал, что если и уйду, выбрав другую жизнь, если однажды просто выйду за дверь и не вернусь, Мира без меня не справится. Но она не просто справляется — борется.

Я даже не успеваю толком сесть за стол, как телефон начинает вибрировать в кармане. Номер неизвестный, но внутренне уже чувствую, что сейчас услышу что-то, что окончательно выведет меня из себя.

— Алло.

— Здравствуйте, это вам звонят из суда. Мы назначили дату первого заседания по вашему делу о разводе. Вас уведомили?

У меня перед глазами темнеет, шум в офисе становится глухим, будто меня накрыло вакуумом.

— Чего?

— Развод, раздел имущества, алименты. Заседание состоится через две недели.

Я слышу свой собственный хриплый смешок и понимаю, что уже на грани.

— Быстро она с этим, значит, разобралась.

Женский голос в трубке безразличен, ровный, как у робота, как будто всё это просто очередное дело в списке, не моя жизнь, брак и дети.

— Все документы были поданы в установленном порядке. Вам придёт повестка. Всего доброго.

Гудки.

Я швыряю телефон на стол, потому что если не отпустить его, то просто размажу об стену.

Развод. Раздел имущества. Алименты.

Значит, пока я ждал, что Мира передумает, она готовилась разорвать всё окончательно. Нашла все таки путь, как меня вычеркнуть.

Она всё решила. Даже не оставила мне выбора.

Кровь гулко стучит в висках, пальцы сжимаются в кулаки. Я хватаю ключи, рывком открываю дверь, выбегаю из офиса, не замечая, как коллеги оборачиваются мне вслед, и сажусь в машину. Завожу двигатель, резко выворачиваю руль и срываюсь с места.

Я еду к Мире. Она не смеет ставить точку, даже не спросив моего мнения на этот счет.

Мира открывает дверь, и по её лицу сразу становится понятно, что она не ждала меня. Не удивилась, напряглась или смягчилась. Нет. Мира просто посмотрела на меня пустыми, усталыми глазами, в которых нет ни страха, ни боли, ни даже злости, — только равнодушие. Будто я уже давно перестал быть частью её жизни и всего лишь человек на пороге. Ненужный, лишний, чужой.

— Ты не предупреждал о своем приходе, — её голос ровный, без эмоций, ни капли заинтересованности. В нем нет ни намёка на желание продолжать этот разговор.

Но мне плевать на ее хотелки. Я не просто так здесь. Все, хватит, доигралась в независимость.

— Ты серьёзно?! — рычу я, отталкиваю дверь, захожу внутрь, не спрашивая разрешения. Потому что какое, мать вашу, разрешение, если это мой дом? Здесь живут мои дети, и я имею такое же право здесь быть, как и она.

Мира отступает, но не уступает. Остаётся стоять прямо, не отводя взгляда. Она не показывает страха, не дрожит, и от этого я злюсь ещё сильнее.

— Да. Тебя никто не приглашал.

— Ты подала на развод, на раздел имущества и алименты, а я, значит, должен просто сидеть и ждать повестки?!

Она просто глубоко выдыхает. Не бросается в ответ, не кричит, а просто молча переводит взгляд на кухню, где слышен приглушённый голос Сони. И мне становится только хуже, потому что она ведёт себя так, будто я не заслуживаю объяснений. Словно этот разговор не имеет смысла, потому она уже давно всё решила и просто ждёт, когда я уйду.

— Потише.

— Почему? Пусть слышит! — я швыряю куртку на стул, смотрю ей прямо в лицо, ощущая, как внутри поднимается ярость, обида, злость, отчаяние, — всё сразу. Сейчас мне отчаянно хочется разозлить Миру, вытащить из неё эмоции, заставить показать, что ей не всё равно. Что она не такая бесчувственная, как делает вид. — Пусть все знают, что ты решила лишить меня всего, что только можно!

Она закрывает глаза, проводит рукой по лицу, потом смотрит на меня долгим, пронзительным взглядом. Губы сжаты в тонкую линию, но я вижу в ней усталость. Не холод или равнодушие, а просто усталость, как будто этот разговор для неё не битва, а бремя, которое она не хочет нести.

— Ну ты же не думал, что после всего я буду ждать милости? Ты легко ушёл. Просто. Без угрызений совести. Оставил нас, а теперь, когда я пытаюсь жить дальше, приходишь сюда и устраиваешь сцены?

— Ты не имеешь права!

— Не имею? — она хмурится, сжимая руки в кулаки. Делает шаг вперёд, и теперь между нами почти нет расстояния. Я чувствую её дыхание, напряжённость, холодный гнев, который она больше не может сдерживать. — А ты имел право оставлять нас без копейки и уверенности в завтрашнем дне, без…

Мира резко замолкает, потому что я делаю шаг к ней. Сжимаю её плечи, чувствую, как под пальцами напрягаются её мышцы, и в эту секунду я хочу, чтобы она перестала быть такой чёртовой непоколебимой, стойкой и сильной. Мне хочется, чтобы она хоть на секунду сломалась, чтобы признала, что ей было тяжело, чтобы она сказала, что без меня ей плохо.

Но вместо этого Мира высвобождается, резко отталкивает мои руки, смотря на меня глазами, полными презрения.

— Я никогда не оставлял вас без денег.

— Нет? А то, что у меня на счету было ноль, когда ты поскакал к своей Марине и ее сыночку, это как называется?!

Эти слова врезаются в меня, как удар кулака в грудь. Я не могу вынести этой картины в голове. Представить её с шваброй, с мокрыми руками, с чужими равнодушными взглядами. Не могу принять того, что Мира довела себя до этого, вместо того чтобы просто позвонить мне. Сказать, что одна не справляется.

— Ты сама этого хотела! Ты могла просто попросить!

— Я не должна просить.

Она вырывается, отходит назад, но теперь в её глазах не только гнев, но и боль, настоящая, живая. От этого мне становится не по себе. Я впервые за всё это время понимаю, что Мира и правда больше не видит во мне человека, которого можно просить о чём-то, которому можно довериться.

— И умолять тебя тоже не должна. Ты ушёл, Серёж, — вот и живи теперь своей новой жизнью. И хватит орать, Соню напугаешь.

Я провожу руками по лицу, чувствую, как бешенство кипит под кожей. Как же хочется разнести что-то к чертям или хочется ударить кулаком в стену. Просто чтобы почувствовать что-то кроме этой всепоглощающей злости, немощи и сжимающегося внутри комка.

— Ты такая же упрямая, как и всегда. Я думал, ты хотя бы о детях подумаешь.

— Я как раз о них и думаю, в отличие от тебя.

Мира смотрит на меня, её глаза сверкают, но не от слезам. В них гнев, тот самый — холодный и усталым. Такой не вспыхивает внезапно, а копится годами, с каждым разочарованием. Она больше не верит мне.

— Ты вообще осознаёшь, что ты сделал? Ушёл, но оставил мне всю эту чёртову гору проблем, троих детей. На мне теперь все! Помимо того, что Соню нужно водить на занятия, мне как-то нужно было справляться с переживаниями Маши из-за твоего ухода и отвечать на Димины вопросы. И это меньшее из проблем. Ты же просто вышел за дверь и исчез. А теперь возвращаешься с претензиями, будто это я виновата в том, что всё пошло не так?

— Я не исчезал! — мой голос срывается, злость сжимает горло.

Я не хотел исчезать и хотел быть тем, кого будут вычёркивать из жизни. Не хотел становиться чужим. Но Мира ведёт себя так, будто я уже никто, будто меня здесь не было никогда.

— А где ты был? — она усмехается, но в этом смехе больше боли, чем раздражения. Мира смотрит на меня, как смотрела бы на незнакомца, которого когда-то знала, но который теперь вызывает у неё только глухое разжражение. — Где ты был, когда Соня плакала по ночам? Когда у Маши случилась истерика, потому что она увидела тебя в парке с той женщиной? Когда Дима спрашивал, почему папа больше не приходит? Ты знаешь, что я ему ответила? "Папа занят." Я врала им. Покрывала тебя, пока ты "не исчезал".

Хочу что-то сказать, оправдаться, взорваться, объяснить все, но вместо этого просто молчу, потому что всё, что Мира говорит, — правда. И я знаю это, знаю слишком хорошо.

Мира выдыхает, проводит рукой по лицу, как будто устала от этой бесконечной битвы, которую мы оба не можем выиграть. Среди нас нет победителей, есть только руины того, что когда-то было семьёй.

— Я не хочу больше этой войны, Серёжа. Мне и без тебя тяжело.

Она отворачивается, и это почему-то бьёт сильнее, чем её слова, крики и всё, что она могла бы сказать, потому что Мира сдаётся… Но не так, как я ожидал — не признавая свою слабость, а просто отказываясь продолжать это бессмысленное сражение.

Я больше не часть ее жизни.

Где-то в глубине мне хочется крикнуть, сказать, что она не права, что я не бросал их, что всё не так просто… Но вместо этого я разворачиваюсь, хватаю куртку, чувствуя, как по спине ползёт холодная волна осознания. Я действительно не могу оставаться здесь больше.

— Я заберу детей после школы.

Мира не отвечает. Я не жду, пока она что-то скажет. Просто выхожу, захлопываю за собой дверь.

Честно, я не помню, как добрался до стоянки у школы. Время, проведенное в переживаниях и раздумьях, проходит так, будто и не было его.

Сжимаю руль, глядя на двери школы, сердце глухо стучит в груди, гнев ещё не улёгся после разговора с Мирой, но его накрывает что-то другое, не менее неприятное — тревога. Я не знаю, как они отреагируют, не знаю, захотят ли сесть в машину. Но знаю одно — они мои дети, и я имею право быть с ними. Несмотря ни на что.

Маша выходит первой, плечи напряжены, волосы слегка растрёпаны, рюкзак висит на одном плече. Даже с такого расстояния я вижу, как её лицо тут же мрачнеет, когда она замечает меня. Маша останавливается, что-то быстро говорит Диме, тот тоже поднимает голову, замечает меня, хмурится, губы плотно сжаты, но я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки.

Дело плохо.

Я выхожу из машины, распахиваю двери, ощущая, как внутри меня что-то сжимается, когда они остаются стоять на месте, не делая ни шага ко мне.

— Что ты здесь делаешь? — первая говорит Маша, голос её напряжённый, она стоит так, словно готова развернуться и уйти обратно в школу, лишь бы не подходить ближе.

— Я приехал за вами.

— Зачем?

Я глубоко вдыхаю, заставляю себя сдержаться, не показать, что меня это задевает, хотя задевает, ещё как. Пытаюсь говорить спокойно, без раздражения и накопившейся злости. Я знаю, что если буду давить, они просто развернутся и уйдут.

— Потому что мы семья, и мне нужно проводить с вами больше времени.

Дима хмурится сильнее, машинально поджимает губы, а Маша качает головой, скрещивает руки на груди и смотрит на меня так, как никогда раньше. С холодом, отчуждением и каким-то вызовом, которого я не ожидал увидеть в её глазах.

— Реально? — дочь усмехается, но этот смех пустой, без тени радости или намёка на доверие. — А чего это ты вспомнил об этом только, блин, сейчас?

Сжимаю челюсти, понимаю, что ей хочется меня уколоть, сделать больно. Но я не собираюсь отступать, сдаваться, поэтому делаю шаг вперёд, забираю рюкзак у Димы из рук, кладу его на переднее сиденье, показывая, что выбора у них нет.

— Садитесь. Мы едем.

— Нет.

— Да.

Мы меряемся взглядами. Чувствую, как между нами натягивается невидимая струна. Но я не уступлю, потому что если сделаю это сейчас, то они никогда больше не сядут ко мне в машину.

— Я не буду тебя заставлять, но ты знаешь, что мама не станет запрещать вам видеться со мной. Можешь злиться, игнорировать меня, можешь даже не разговаривать. Но ты сядешь в машину, потому что я твой отец.

Маша поджимает губы, потом резко разворачивается, садится на заднее сиденье и хлопает дверью так, что стёкла дребезжат.

Я перевожу взгляд на Диму, он колеблется, но тоже садится, а когда я закрываю за ним дверь, чувствую облегчение, смешанное с горечью.

Сажусь за руль, поворачиваюсь к ним и спокойно, чётко, без лишних эмоций говорю:

— Теперь я буду с вами гораздо чаще, чем раньше.

Маша отводит взгляд в окно, Дима закусывает губу, но никто из них не говорит "не надо", и я понимаю, что это уже маленькая победа.