Глава 10 Марина

Через две недели после встречи в парке у меня было ощущение, будто я живу одновременно в трёх временах.

В прошлом — потому что почти каждый день что-то выкапывало из памяти старую меня: ту, что работала ночами над проектами, спорила с дендрологами, знала по именам десятки сортов роз и могла по фотографии определить, где архитектор врёт рельефу.

В настоящем — потому что дети, переезд, юрист, бытовые дыры, протекающий кран, неработающий домофон, Алинин кашель, Тимофеевы замкнутые молчания, счета, списки, магазины, коробки, школа, готовка никуда не делись и вовсе не собирались уважительно ждать, пока я соберу себя заново.

И в будущем — потому что конкурс захватил меня целиком.

Я спала по четыре-пять часов. Рисовала ночами. Днём ездила в архив, в парк, к Полине Андреевне, обратно домой, опять в парк. Выкапывала из забытых папок старые чертёжные шаблоны. Училась заново работать в программах, которые за восемь лет успели сменить интерфейс и частично стать умнее, чем я. Злилась. Отчаивалась. Снова садилась.

Иногда мне казалось, что мозг заржавел навсегда. Иногда — что он только сейчас начинает дышать по-настоящему.

Полина Андреевна мучила меня без скидок.

— Не украшайте, — говорила она, смотря на мой эскиз входной группы. — Вы сейчас пытаетесь понравиться комиссии, а надо разговаривать с местом.

Или:

— Здесь у вас не парк, а открытка для девелопера. Уберите половину красоты, добавьте опоры.

Или:

— Не бойтесь пустоты. Хороший сад не орёт.

Я спорила. Обижалась. Переделывала. Снова спорила.

А по вечерам выходила на свой крошечный участок за домом и работала руками.

Сначала — просто чтобы не сойти с ума от головы.

Сняла мусор. Разметила дренаж. Заказала недорогой песок и два мешка компоста. Обрезала старую сирень — аккуратно, не всё сразу, чтобы не убить. Омолодила смородину. Отчистила найденные камни. Выкопала вдоль стены узкую полосу под будущую посадку. Подвязала проволоку для вертикали. Купила в хозяйственном магазине дешевую деревянную лавку, которую потом сама шлифовала на кухне, пока дети делали уроки.

— Мам, у нас теперь ремонт или сад? — спросила Алина, глядя, как я крашу рейки в тёплый серо-зелёный цвет.

— И то и другое, — ответила я.

— А можно я нарисую табличку?

— Какую?

— Ну… чтобы все знали, что тут красиво.

Я улыбнулась.

— Можно.

Она серьёзно задумалась и позже принесла картонку, на которой фломастерами было написано:

«ЗДЕСЬ ЦВЕТЫМ МОЖНА»

Слово «цветы» и «всем» у неё слиплись в одно, и от этого получилось даже лучше.

Тимофей включался иначе. Без восторга, без фломастеров. Просто однажды молча вышел со мной во двор, встал рядом и спросил:

— Какой угол лучше для маленькой теплицы?

Я повернулась к нему так резко, что он смутился.

— Ты хочешь теплицу?

— Ну… для рассады. Если делать нормально.

Нормально.

Я почувствовала такую волну нежности, что пришлось отвернуться к сирени.

— Давай посмотрим, — сказала я.

Мы присели у стены и начали спорить о солнце, ветре и том, насколько вообще нам нужна теплица на участке размером с две кровати. Это был один из первых разговоров за последние недели, где в его голосе снова появилось что-то детское. Не только броня.

Борис писал редко. Звонил детям по расписанию, которое сам же и предложил, — сухо, почти формально. С Алиной разговоры ещё как-то шли: она рассказывала про школу, про новые наклейки, про то, как у нас под окном живёт рыжий кот. С Тимофеем было хуже. Он отвечал односложно, часто отдавал телефон через минуту и потом долго ходил мрачнее обычного.

Со мной Борис общался только по делу.

Перевёл за аренду.

В четверг не смогу забрать детей.

Юрист прислал новый вариант.

Можно заехать за оставшимися документами?

Я отвечала так же.

Без лишнего.

Без тепла.

И с каждым таким сообщением всё яснее понимала: любовь не умирает сразу. А привычка — может. Особенно если её долго травили.

В день сдачи конкурсной заявки я проснулась в пять утра.

За окном ещё было темно. Дом спал. Я на цыпочках вышла на кухню, включила чайник и разложила на столе финальные листы. Концепция. Пояснительная записка. Визуализации. План функционального зонирования. Предварительная дендросхема. И мой любимый лист — «сценарии пребывания»: дети, подростки, пожилые, родители, одиночки, люди с тревогой, люди с колясками, люди, которым нужно просто пережить день среди живого.

Я провела ладонью по краю бумаги.

Почти закончено.

Почти.

Сзади раздался сонный голос:

— Мам?

Я обернулась.

В дверях стояла Алина, растрёпанная, с одеялом на плечах.

— Ты чего не спишь?

— А ты чего?

Справедливо.

Я улыбнулась.

— Важный день.

Она подошла ближе, посмотрела на листы, где зелёными пятнами уже жил мой парк.

— Это тот, который ты спасёшь?

Я сглотнула.

— Постараюсь.

Алина подумала и вдруг положила ладонь мне на локоть.

— Ты спасёшь. Ты же умеешь, когда всё грустное.

Я не смогла ответить сразу.

Просто притянула её к себе и поцеловала в макушку.

Иногда дети дают тебе веру в такой форме, в какой взрослые уже не умеют.

В десять утра я вошла в здание департамента городского хозяйства с тубусом, папкой и ледяными руками.

В коридоре уже толпились люди. Представители бюро. Молодые архитекторы в чёрном. Женщина в дорогом пальто с ноутбуком. Двое мужчин, спорящих о сметах. Уверенные, собранные, свои.

Я почувствовала себя самозванкой так остро, что на секунду захотелось развернуться.

Но потом вспомнила свой участок за домом. Первые нарциссы. Сирень. Тимофея, обсуждающего теплицу. Алину с её «цветым можно». Полину Андреевну, которая сказала: женщины вроде вас исчезают слишком тихо.

И осталась.

Когда моя очередь подошла, я передала материалы секретарю комиссии и расписалась в журнале.

— Лазарева Марина Сергеевна? — уточнила женщина в очках.

— Да.

— Ваша заявка принята.

Всего четыре слова.

Но у меня в груди будто щёлкнуло что-то важное.

Принята.

Не одобрена. Не выиграла. Не признана лучшей. Просто — принята.

Иногда именно это и есть первый мост обратно в жизнь.

Я вышла из здания и только на улице поняла, что улыбаюсь.

Ветер был всё ещё холодный. Город всё ещё серый. Будущее всё ещё не обещало ничего.

Но под ногами уже была не пропасть.

А земля.