Глава 18 Борис

О разгромленном участке я узнал от Алины.

Она рассказала об этом в воскресенье, пока мы сидели в кафе-мороженом на набережной. Говорила с детской серьёзностью, тщательно выговаривая все важные подробности:

— И кто-то выдернул мамины хвосты…

— Какие хвосты?

— Ну эти… зелёные. Которые потом большие листья. И Тимка очень злился. А мама не злилась, только вот так делала губами.

Она показала губы — тонкой упрямой полоской.

Я сразу увидел Марину. И почему-то внутри всё сжалось.

— И что потом? — спросил я.

— Потом мы спасали. И тётя снизу принесла кирпичи. И дядя Коля пришёл. И теперь ещё лучше.

Ещё лучше.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не спросить: а мама плакала? Мама расстроилась? Маме было тяжело? Потому что тогда пришлось бы признать, насколько остро мне всё ещё небезразличны её реакции.

Алина размешивала ложкой растаявшее фисташковое мороженое и щебетала дальше. Про школу. Про кота во дворе. Про то, что у мамы в понедельник «самое важное говорение про парк». Дети вообще умеют собирать реальность из кусочков, не понимая, где именно ты от них защищаешься.

Тимофей сидел напротив и был тише обычного. Он согласился поехать только после того, как я пообещал, что Ильяны не будет, и весь этот факт сам по себе уже стоял между нами на столе, как третья пустая тарелка.

— Как у тебя дела? — спросил я его, когда Алина убежала выбирать посыпку к десерту.

— Нормально.

— В школе?

— Нормально.

— С теплицей вашей?

Он на секунду поднял глаза.

— Почти собрали.

— Покажешь потом?

Пауза.

— Не знаю.

Честно. Без хамства. Но и без желания облегчить мне задачу.

Я кивнул.

— Ладно.

Мы помолчали.

Я вдруг понял, что за все годы отцовства привык быть для детей либо организатором, либо источником решений. Машина. Отдых. Деньги. Секции. Подарки. Вопросы «как дела?» шли уже вторым слоем, поверх основной конструкции. А теперь, когда конструкция треснула, остались только слова. И оказалось, что ими я владею хуже, чем считал.

— Я знаю, что ты злишься, — сказал я.

Тимофей пожал плечами.

— Ну.

— И имеешь право.

Он медленно отложил ложку.

— Ты всё время это говоришь. Как будто от этого легче.

Я посмотрел на сына.

Он становился похожим на Марину в тех местах, которые я раньше не замечал. Не внешне — внутренне. Способностью говорить просто и в точку.

— Не легче, — признал я. — Я просто не хочу делать вид, что ты не должен злиться.

— А что ты хочешь?

Простой вопрос. Почти невозможный.

Я посмотрел в окно. По реке шёл серый весенний свет, редкие катера ещё не пустили, ветер гнал по воде короткую злую рябь.

— Хочу, чтобы ты не думал, что я перестал быть твоим отцом, — сказал я наконец.

Он молчал несколько секунд.

— А ты перестал быть маминым мужем, — ответил он. — И всё равно это теперь по-настоящему.

Я кивнул. Нечего было возразить.

Вечером, когда отвёз детей домой, Марина вышла встретить их на крыльцо.

На ней была старая зелёная куртка, волосы собраны кое-как, на щеке — след от земли или карандаша, я не понял. В руках — папка с бумагами. Она выглядела усталой, собранной и почему-то красивее, чем многие женщины, которых я видел в последний год на деловых ужинах.

Потому что живая.

Это слово всплыло так внезапно, что я сам разозлился.

Алина сразу затараторила:

— Мам, папа купил мне мороженое, а Тимка почти ничего не говорил, а ещё мы видели большой кораблик…

Марина слушала дочь и одновременно искала глазами сына, привычным материнским движением проверяя целостность всех своих частей сразу.

— Привет, — сказала она мне, когда дети ушли в дом.

— Привет.

На секунду повисла неловкая тишина — взрослая, плотная, без малейшего шанса вернуться в прежнюю легкость.

Я кивнул на папку.

— Завтра?

— Да.

— Готова?

Она усмехнулась.

— Нет. Поэтому, видимо, идеально.

Я хотел спросить про двор. Про разгром. Про то, как она это перенесла. Хотел сказать что-нибудь нормальное. Поддерживающее. Не как бывший муж, который внезапно решил сыграть благородство, а как человек человеку.

Но все фразы казались или фальшивыми, или поздними.

— Алина рассказала про участок, — сказал я всё же.

— Удивительно, что не в стихах.

Уголок её рта дрогнул. Почти улыбка.

— Тебе нужна помощь с камерой? Я могу…

— Нет.

Слишком быстро. Слишком жёстко.

Она заметила это и уже мягче добавила:

— Спасибо. Но нет.

Я кивнул. Конечно. Справедливо. Не мне теперь закрывать дыры в её безопасности. Эту привилегию я сам отдал, когда выбрал другую жизнь.

— Тогда… удачи завтра, — сказал я.

Она посмотрела прямо на меня.

— Спасибо.

И в этот раз в её голосе не было ни иронии, ни обороны. Просто усталое человеческое «спасибо».

Я сел в машину и какое-то время не заводил двигатель.

В зеркале заднего вида был виден её двор: маленький, неровный, уже чем-то связанный. Лавка. Сирень. Свет из кухонного окна. Тень Марины за шторой.

И вдруг с мучительной ясностью я понял, что потерял не только брак.

Я потерял доступ к пространству, где из хаоса умеют делать жизнь.

Деньгами это не покупается.