Глава 20

Мы выходим в коридор почти одновременно, аккуратно прикрыв за собой дверь палаты. Я делаю это нарочито медленно, будто этим могу выиграть время.

Все мысли заняты только Ваней. Его надеждами. Его смыслом. И воспоминаниями о том, с каким страхом он смотрел на меня, когда я сказала, что со спортом, возможно, придется завязать.

Мое сердце обливается кровью, когда я представляю, что мечта моего сына может быть навсегда разрушена. И для меня это было бы самое большое горе на свете.

Коридор пустой. Всё тот же белый свет, всё тот же запах лекарств. Я скрещиваю руки на груди, чтобы они не дрожали.

— Что это сейчас было? — спрашиваю я тихо, но в голосе слишком много напряжения, чтобы его можно было не услышать. — Что за внезапный порыв щедрости?

Егор останавливается напротив меня. Стоит близко, слишком близко, и мне снова становится трудно дышать. Он смотрит внимательно, будто оценивает, как лучше ответить.

— Зачем ты всё это делаешь? — продолжаю я, не давая ему времени на размышления.

Сейчас я хочу слышать от него максимально честный ответ.

— Ты правда думаешь, что я поверю в то, что ты вдруг стал благородным? Что тебе просто захотелось помочь?

Он чуть усмехается, но без насмешки. Скорее устало.

— Нет, — отвечает он честно. — Я не благородный.

Эти слова почему-то звучат убедительнее любых оправданий.

— Тогда что? — я делаю шаг назад, чтобы сохранить хоть какое-то расстояние. — Ты ворвался в палату моего сына, говоришь о Москве, об операциях, о врачах… Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь с его надеждами?

— Понимаю, — спокойно отвечает он. — Поэтому и говорю прямо.

Он засовывает руки в карманы, словно ему так проще держать себя в руках.

— Мне нужен такой игрок, как Ваня, — говорит он. — Целеустремлённый. Упертый. Верный полю. Талантливый. Таких мало. И да, я не альтруист. Я инвестирую в тех, в кого верю.

Меня будто обливают холодной водой.

— То есть… — медленно произношу я. — Ты помогаешь ему не потому, что… — я замолкаю, не находя слов, — а потому что тебе это выгодно?

— Потому что он перспективен, — кивает Егор. — И потому что без этой операции его карьеру можно будет хоронить уже сейчас.

Я отворачиваюсь, сжимаю губы. Внутри всё протестует. Мне хочется сказать «нет». Хочется закричать, что я не позволю ему приближаться к сыну, не позволю этому человеку участвовать в его судьбе. Хочется вернуться в прошлое, стереть встречу с Егором на этом чертовом поле и запретить Ване сегодня вступать в игру.

Но уже поздно.

Поздно что-то менять.

Перед глазами снова встаёт Ваня. Его голос. Его непоколебимая вера в то, что он «успеет к финалу».

— У тебя нет времени на раздумья, Таня, — жёстко говорит Егор. — Колено — это не шутка. Чем быстрее будет операция, тем выше шанс полного восстановления.

Я поворачиваюсь к нему.

— А если я откажусь? — спрашиваю я.

Он смотрит прямо, не отводя взгляда.

— Тогда ты просто скажешь ему, что всё кончено, — отвечает он. — И будешь жить с этим. А я поеду дальше и продолжу искать других.

Слова бьют больно, но в них нет угрозы. Только правда, которую я знаю и без него.

— Я обо всём договорюсь, — добавляет он. — Клиника, хирург, сроки. Тебе не нужно ничего решать прямо сейчас… — он делает паузу, — но и тянуть нельзя.

Я молчу. В голове шум. Сердце колотится где-то в горле. Я ненавижу его за эту уверенность. И ещё больше за то, что он, возможно, прав.

Егор делает шаг назад.

— Дай мне ответ, — говорит он уже тише. — Как можно скорее.

И, не дожидаясь моего ответа, разворачивается и уходит по коридору.

Я остаюсь одна. Посреди белого, холодного пространства. С выбором, от которого зависит будущее моего единственного сына, которого я люблю больше всех на свете.

* * *

Домой я возвращаюсь поздно. В квартире тихо, непривычно и пусто. Больше не звучат из гостиной торопливые Ванины шаги, не содрогают пол удары мяча в коридоре, а сам Ваня не выбегает встречать меня с улыбкой до ушей, потому что выиграл очередной матч.

Я снимаю куртку, машинально ставлю сумку на тумбу и несколько секунд просто стою, не включая свет.

Потом прохожу в его комнату.

Здесь всё так, как он оставил. Кроссовки под кроватью, неаккуратно брошенная форма на стуле, мяч в углу. Тот самый, с которым он не расставался даже дома. На полке в рядок расположились кубки и медали. Небольшие, ещё детские, но для него они были целым миром. Я провожу пальцами по одному из кубков, и внутри что-то болезненно сжимается.

Это его жизнь. Его мечта.

Я медленно хожу по комнате, будто боюсь спугнуть воспоминания. Вот плакат с футболистом, которого он считает своим кумиром. Вот тетрадь, где он записывал результаты матчей и свои голы.

Я сажусь на край кровати и закрываю лицо руками.

Если я откажусь от предложения Егора, то для Вани всё закончится здесь. Не потому, что мой сын слабый. А потому, что я побоялась. Потому что помощь предложил не тот человек. Потому что прошлое оказалось важнее будущего моего ребёнка.

Кому будет легче от моей гордости?

Ему?

Вряд ли.

Я поднимаю голову и смотрю на комнату уже по-другому. Сейчас неважно, кто предлагает помощь. Неважно, какие у меня чувства, страхи, обиды. Есть только Ваня. Его шанс. Его дорога.

Я достаю телефон. Долго смотрю на экран, на имя, которое не стирается из памяти, как бы я ни пыталась.

Егор.

Пальцы дрожат, когда я нажимаю на вызов. Гудки кажутся бесконечными.

— Да, — отвечает он почти сразу.

Я делаю глубокий вдох.

— Я согласна, — говорю я тихо, но твёрдо. — На операцию. На твою помощь. Ради моего сына.