Глава 50. Ты дома. Ты наша

— Уйди, — вздыхает Аня, когда я вхожу.

Руслан встает, переглядывается со мной, и я вижу в его глазах растерянность и бессилие перед маленькой девочкой.

А ты как хотел, дорого?

Это тебе не детки, которые с младенчества знают тебя и твои руки, которыми ты их качал.

— Из комнаты, — бурчит Аня, когда Руслан касается ручку двери. — Уйди из комнаты.

Оглядывается, а Аня отворачивается, поджав губы.

Криков нет, а ситуация как тонкая натянутая струна с нанизанными капельками страха, обид и надежды. Да, я чувствую надежду в сердце Ани, и она очень боится.

Потому что если сейчас отпустит себя, поверит взрослым, то потом может быть опять больно, и есть шанс не выплыть.

— Я не поняла, — придаю голосу строгость. — Почему ты не под одеялом, м?

Откидываю одеяло и в ожидании приподнимаю бровь:

— Быстро ложись.

Руслана вытягивают из комнаты руки Анфисы и Антона. Они же закрывают дверь.

— Вы тоже спать, — говорит Руслан. — Вперед.

Аня неуклюже ложится и моргает.

— Подвинься. Я тоже лягу.

Удивление. Молча бочком отодвигается к стене, и я ложусь. Накрываю нас одеялом.

Честно, я хотела просто сесть и избежать своего близкого навязывания, однако сейчас вежливая и мягкая отстраненность покажет Ане, что я к ней отношусь как чужой. Неосознанно она это считает.

— Давай-ка вот так, — переворачиваюсь на бок и решительно притягиваю Аню к себе. — Я замерзла. Согреешь.

Детям важно не только получать тепло и заботу, но и делиться. И если я сейчас показываю, что нуждаюсь в том, что меня надо срочно согреть, то она своя. От чужих ничего не жду, а от своих — да.

— Что хотела сказать? — обнимаю ее и прижимаюсь щекой к ее макушке. — О чем поговорить?

Мне тоже страшно, что ничего не выйдет. Что не стану я для Ани мамой, с которой будет очень крепкая неразрывная связь на всю жизнь. Что в ее сердце останется тоска по женщине, которая ее родила, и что всегда будет тянуться к ней.

Может, мы поступаем совсем неправильно, решив, что в силах стать для нее семьей?

— Ты хочешь, чтобы я стала твоей дочкой? — голос тоненький и тихий.

— Ты уже ею стала.

И это правда.

Не отпущу, не позволю отнять и обидеть.

— Разве так бывает? — шепчет Аня.

— Как видишь, бывает, — закрываю глаза. — Мир вообще очень странный и часто удивляет.

Молчит, и через минуту вздыхает:

— Ты вернулась с ним.

Слабо улыбаюсь.

— Люблю я его, — честно отвечаю. — Да обидел, но люблю. И вот так бывает, Ань. И легко запутаться во всем этом. Если честно, то я уже запуталась.

— Надо распутаться.

— Надо, но так просто все порвать, — вздыхаю. — Но есть несколько вещей, которые я точно знаю.

— Какие? — с любопытством спрашивает Аня.

— Я люблю Анфису, люблю Антошку и люблю тебя.

Молчание, а затем Аня вздрагивает в моих руках и всхлипывает.

— Я люблю тебя, Аня, — тихо повторяю и прижимаю к себе крепче.

Люблю просто за то, что она есть. Маленькая, испуганная и слабая девочка, которая, похоже, не слышала от биологической матери, что ее любят. Просто так. И ничего для этой любви не надо доказывать и вырывать ее тоже не надо. Он есть и будет.

Она всхлипывает громче, разворачивается ко мне и в детском отчаянии обнимает, уткнувшись влажным от слез лицом в шею.

И я тоже плачу, хотя казалось, что я уже все выплакала с Русланом. Ничего подобного. Слезы ручьем льются.

Сколько в Ане желания, чтобы ее любили. Сколько стремления к ласке, привязанности и заботе.

Ее сердце — голодное. Голодало оно на протяжении пяти лет, и если есть шанс спасти маленькую девочку, то только всем вместе.

Одной меня будет мало.

Нужны Антон и Анфиса.

И Руслан, которому Аня еще не доверяет, но он что-то задел в ней, раз она потребовала уйти только из комнаты.

Но глубже всех копнула я. Это я вытащила из нее слабость и желание быть кому-то нужной и любимой.

— Никуда не отпущу, не брошу, не отдам, — шепчу я. — Все. Моя.

— А если убегу… — воет Аня.

— Догоню.

— Далеко убегу.

— И там догоню. Везде найду. Найдем, — хрипло выдыхаю. — Все мы тебя догоним и найдем. Все. Ты наша, — прижимаю к себе крепче и повторяю. — Наша. Повтори.

Аня дрожит, всхлипывает и сипит:

— Ва…ша…

— Наша Аня, — медленно повторяю я, как мантру. — Как бы сказал Антон, ты крупно влипла. Да. Будут у тебя жуткие сказки, по утрам каши, которые я буду заставлять кушать…

— Я люблю каши… — воет Аня.

— Даже гречку с молоком? — с тихой угрозой спрашиваю я. — Разваренную такую, жидкую и с тоненькой желтой пленочкой растаявшего сливочного масла…

— И такое люблю.

— Неужели это случилось? — недоверчиво шепчу я. — Есть еще кто-то, кто такое любит? Теперь нас двое в команде гречки. Правда, любишь гречку?

— Угу-м… еще с сосисками люблю…

— Антошка любит сосиски, — смеюсь сквозь слезы. — С макаронами.

— Я тоже их люблю.

— Но я вредничаю и могу бурчать, что нельзя много макарон, но… — шмыгаю, — тут можно папу взять в оборот, и он тоже подключится к уговорам. Или сам приготовит сосиски с макаронами по большому секрету.

Затихает, дыхание выравнивается, и напряжение покидает ее тело.

— У нас все будет хорошо, — шепчу я, вслушиваясь в ее дыхание, — никто больше тебя не бросит. Ты дома, доченька. Дома.

Глав 51. Я ее дождусь

— Это какой-то пипец, — сипит Анфиса, сидя на полу у двери, и вытирает слезы. — Капец, — беззвучно всхлипывает, прижимает ладони к глазам в очередной попытке остановить слезы, — жесть…

Я обнимаю ее.

У самого глаза болят, пусть и слез нет.

Потерять сейчас Аглаю с ее состраданием, любовью вопреки к чужой девочке, что родилась из грязной и подлой измены, означает потерять огонь. Своей стойкостью, открытостью она меняет наши души и жизни.

— Мы так напортачили, — шепчет Анфиса.

— Я напортачил, — тихо отвечаю я. — Я. Это только моя вина.

— И моя, — сглатывает и смотрит на Антона, который притаился в стороне. — А чо это я одна тут реву?

— Отстань, — глухо отвечает тот. — Мужики не плачут.

А у самого глаза покраснели, веки опухли.

— И да, напортачили, — сдавленно отвечает он. — Ваще блин…

Подходит и садится с другой стороны от Анфиски:

— Хорошо, что меня не втянули.

Анфиса возмущенно к нему разворачивается:

— Ты можешь просто меня сейчас поддержать? Нет? Сказать, что я хорошая и что ты меня любишь?

— Я тебя люблю, но это не отменяет того, что ты бываешь стервой, — Антон с вызовом смотрит на нее. — И еще мне обидно, что я как лох, нифига не знал.

— Во-первых, я тебя пожалела. Во-вторых, — Анфиса вновь нервно вытирает слезы. — Ты бы маме все растрындел. И знаешь, неспециально бы это сделал, как обычно с тобой и бывает.

— Как ловко ты перешла в обвинения, — Антон щурится.

— Прекратили, — перебиваю очередную тихую склоку детей. — Я вас как бы спать отправил. И что?

— Да заснешь тут, — Антон подтягивает к себе колени. — Я сейчас должен мерзнуть в палатке или гадать, кто шуршит на улице. Петька, который решил пожрать, или волк, а не все вот это… блин… жалко ее, — хмурится. —

— Вас повезли, Антоха, туда где могут быть только суслики и то под большим вопросом, — Анфиса кривится.

Антон сердито смотрит на нее и медленно выдыхает:

— Знаеш, чо?

— Чо?

— Ничо.

— Вот и поговорили, — цыкает Анфиса.

— Ну, хоть не ревешь, тряпка, — отвечает Антон, но в голосе много беспокойства и мягкости, — развела тут болото.

— Пошел в жопу, — фыркает Анфиска, но тоже с любовью. — Бессердечный пень.

— Хватит, — повышаю шепотом немного выше. — Вы еще подеритесь.

Замолкают, глядя друг на друга, и я вздыхаю:

— Тогда я точно ремень достану, ей-богу.

— Ну вот, докатились до домашнего насилия, — Антон тяжело вздыхает. — И ведь кто идею подал? Мелкая, — замолкает и едва слышно говорит под нос, — и ведь ее били, блин. Били.

— Да, — Анфиса кивает.

Молчим.

Поведи себя Аглая иначе, то не сидели бы сейчас у двери, за которой она тихо напевает колыбельные.

Она была в силах уничтожить все вокруг себя, а души Антона и Анфисы извратились бы неприязнью к Ане, но вместо этого она коснулась их светлой части, которую годами взращивала и воспитывала.

— Что ж, у меня теперь есть младшая сестра, — Антон взъерошивает волосы. — Теперь я буду говорить, что я тут старший и поэтому слушай меня.

Анфиса всхлипывает и смеется, а потом говорит:

— Я бы хотела такого старшего брата.

Закрываю глаза и прижимаю кулак к губам.

Какие у меня крутые дети.

— Младшим тоже было быть не так плохо, — хмыкает Антон. — Иногда я с большим удовольствием ябедничал на тебя.

— Все, хватит… — судорожно выдыхает Анфиса и накрывает лицо руками, — я опять реву… Завтра утром буду опухшая…

— Да уже почти утро, — вздыхает Антон. — И все будем опухшие.

За дверью все стихло. Я медленно выдыхаю. Мужики не плачут. Не плачут.

— Наверное, мама заснула, — шепчет Анфиска.

— Кстати, я немного ревную, — Антон украдкой трет глаза, — со мной так уже не заснут.

— Это было пипец странно.

— Не спорю, но все, — Антон встает и поправляет футболку, — мальчик вырос. И теперь, как настоящий мужчина, принимаю решение, что готов на боковую. И как мужчина, порыдаю один под одеялом.

Разворачивается и уходит, зевая во весь рот:

— А, может, как настоящий мужик просто сразу вырублюсь, — оглядывается, — и вам советую. Или вам опять надо вдвоем посекретничать.

— Вот же засранец, — Анфиса сжимает кулаки. — Что ты мне тут за качели устраиваешь?

Антон довольно хмыкает и исчезает в темном коридоре. Анфиса в который раз растирает по щекам слезы и медленно выдыхает.

— Ты тоже иди спать, — тихо обращаюсь к ней. — Засиделись вы тут.

— Хочу, чтобы ты знал, — смотрит на меня серьезно и прямо, — если бы мама решила с тобой не иметь никаких дел, я бы ее тоже поддержала.

— И была бы права.

— Я знаю, — сглатывает. — Жаль, что тогда я решила не ее сторону принять, ведь она в любой ситуации была всегда за нас.

— Всегда была за нас, — едва слышно соглашаюсь я.

Анфиса встает:

— Тебе тоже стоит отдохнуть.

— Я еще посижу тут, — поднимаю взгляд.

— Нам чертовски с ней повезло, — шепчет и заправляет волосы за ухо. — Если ты сейчас все испортишь, пап, то тебе надо провериться у специалиста.

— Не напортачу, — взгляда не отвожу.

Анфиса стоит еще несколько секунд, кивает и говорит:

— Спокойной ночи. Придется тебе долго ждать, если мама заснула.

— Подожду, — слабо улыбаюсь. — Мимо не пройдет.