Глава 17. Цена помощи

Глава 17. Цена помощи

Я стояла на крыльце с телефоном в руке и смотрела на сообщения Максима так долго, что экран успел погаснуть.

«Ты думаешь, он будет защищать тебя бесплатно?»

«Мужчины вроде Власова ничего не делают просто так».

«Когда он потребует свое, не говори, что я не предупреждал».

Вот ведь умеет.

Не просто ударить. Не просто сказать гадость. А бросить ее так, чтобы она потом сама жила у тебя в голове, шевелилась, скреблась и задавала вопросы в самое неподходящее время. Максим вообще был мастером внутренних тараканов. Только раньше он запускал их аккуратно, почти незаметно. «Ты устала, поэтому тебе кажется». «Ты слишком остро реагируешь». «Ты себя видела?» «Кому ты нужна?» А теперь, когда я вышла из зоны тихого обслуживания, он начал кидать тараканов прямо горстями.

И самое мерзкое — один из них сразу нашел щель.

Потому что я тоже думала об этом.

Не в таких словах, конечно. Не грязно. Не как Максим. Но думала. Почему Кирилл Сергеевич помогает? Почему вмешался? Почему отвозил? Почему звонил Максиму? Почему делает справки, отпускает раньше, спрашивает про сына, пишет «спите, Кравцова»? Да, он мой начальник. Да, Максим сам полез на территорию компании. Да, Власов — человек порядка, границ и, судя по всему, природного раздражения к наглым мужчинам. Но всё равно.

Мужчины редко помогают просто так.

Эту мысль я ненавидела.

Потому что она была не моей. Она была из брака. Из десяти лет, где «я зарабатываю» автоматически означало «я решаю». Где любая помощь превращалась в счет. Где забота подавалась с ценником, пусть и невидимым. Где если тебе купили куртку, потом можно напомнить, что ты и так ни в чем не нуждаешься. Где если мужчина обеспечивает, то он вроде как получает право на усталость, раздражение, поздние возвращения, чужие губы у ресторана и фразу «не имеет отношения к семье».

Я не хотела смотреть на Власова через этот грязный фильтр.

Но фильтр уже прилип.

— Замерзнешь, — сказала мама из двери.

Я вздрогнула.

— Сейчас зайду.

— Максим?

Я молча протянула ей телефон.

Мама прочитала. Лицо у нее стало усталым. Не злым даже. Усталым от того, что люди, оказывается, могут быть такими предсказуемыми и всё равно умудряться ранить.

— Не отвечай.

— Я не собиралась.

— И не думай.

— Уже поздно.

Мама посмотрела на меня внимательнее.

— Алина.

— Мам, а вдруг он прав?

— Кто? Максим?

— Да. Вдруг Власов… — Я запнулась, потому что фраза звучала отвратительно еще до конца. — Вдруг он правда не просто так помогает?

Мама вышла на крыльцо, накинула на плечи старую кофту и встала рядом. Мы стояли в темноте, две женщины, которые за последние дни обсуждали больше юридических, семейных и моральных вопросов, чем за последние пять лет. Где-то в доме Соня во сне что-то пробормотала. На кухне остывал чай. В коридоре сохли детские ботинки. Обычная жизнь, в которую взрослые мужчины слишком активно пытались внести свои разрушительные правки.

— Может, не просто так, — сказала мама.

Я повернула к ней голову.

— Мам!

— Что? Ты хотела честно. Я честно. Люди редко делают что-то совсем без причины. Может, он помогает, потому что не любит, когда давят слабого. Может, потому что ты ему нравишься как сотрудник. Может, потому что он вообще человек с нормальным позвоночником. Может, потому что ты ему как женщина не безразлична. Я не знаю.

— Вот последнее мне сейчас вообще не надо.

— Знаю.

— У меня развод, суд, дети, беременная любовница мужа и Excel.

— Excel звучит особенно страшно.

— Мам.

— Что мам? Я серьезно. Не надо сейчас придумывать долг там, где его пока никто не выставлял. Максим хочет, чтобы ты испугалась любой поддержки. Чтобы ты решила: лучше вообще без помощи, чем потом платить. Это удобно. Одинокую женщину легче ломать.

Я молчала.

Потому что она была права.

Опять.

Ненавижу, когда мама права так часто. Это осложняет возможность драматично страдать с ощущением собственной уникальности.

— А если Власов правда потом что-то… — Я не договорила.

Мама вздохнула.

— Тогда скажешь нет.

Я усмехнулась.

— Легко.

— Нет. Трудно. Но ты уже учишься.

Она забрала у меня телефон, сделала скриншоты и отправила себе. Потом вернула.

— В папку «Развод, чтоб вас» добавь.

— Она уже разрослась.

— Ничего. Хорошие папки должны быть пухлыми.

Я зашла в дом, добавила скриншоты, выключила телефон и легла спать. Вернее, попыталась. Сон не шел. В голове крутились слова Максима, голос Власова, мамино «скажешь нет», Данин вопрос про старых детей, Сонино «тетя заберет зайца?». В какой-то момент я уже начала считать не овец, а документы: иск, справка, заявление, запись, скриншот, таблица, свидетельство, характеристика. На сороковой воображаемой бумажке организм, видимо, решил, что юридический кошмар тоже утомляет, и я провалилась в сон.

Утром я проснулась с ощущением, что меня ночью не спать положили, а аккуратно избили подушкой.

В зеркале на меня смотрела женщина, которую уже можно было не спрашивать «вы устали?», а сразу предлагать стул, кофе и небольшую государственную субсидию. Синяки под глазами стали почти частью лица. Волосы снова пытались объявить независимость. Зеленый костюм висел на стуле и смотрел с укором: «Мы, конечно, героические, но третий день подряд — это уже эксплуатация».

Мама нашла мне темно-синее платье.

— Откуда оно? — спросила я.

— Твое.

— У меня было платье?

— Было. До того, как ты решила, что женщине достаточно джинсов, свитера и чувства долга.

Я надела.

Платье оказалось простым, по фигуре, с длинными рукавами. Не новое, но приличное. В зеркале я выглядела… иначе. Не прекрасно, нет. До «прекрасно» мне надо было поспать неделю, сходить к косметологу, выиграть суд и забыть слово «Кристина». Но лучше. Женственнее. Спокойнее. А главное — не как человек, который третий день выживает в одном костюме и скоро станет с ним юридически связан.

— Нормально? — спросила я.

Мама посмотрела.

— Хорошо.

— Не слишком?

— Для работы — нет. Для Максима, если увидит, — пусть подавится.

— Мам!

— Что? Я женщина честная.

В офис я ехала с твердым намерением держаться от Кирилла Сергеевича на нормальной, безопасной, строго рабочей дистанции.

Твердое намерение продержалось до 9:12.

Потому что в 9:12 он написал в чат:

Кравцова, зайдите.

Две фразы нет. Одно слово «зайдите». И я уже стою, беру блокнот, поправляю платье, тут же злюсь на себя за то, что поправила платье, потом злюсь еще больше, потому что заметила, что поправила, и иду к его кабинету с лицом женщины, которая совершенно не думает о сообщениях Максима. Совершенно. Просто у нее губы сжаты и блокнот в руках как щит.

— Можно?

— Входите.

Кирилл Сергеевич сидел за столом, просматривал распечатки. На нем сегодня была темно-серая рубашка с закатанными рукавами. Без пиджака. Очень деловой вид. Очень опасный для женщины, которая обещала себе не обращать внимания на мужские руки. Особенно на сильные мужские руки, которые уверенно держат ручку и не имеют обручального кольца.

Господи, Кравцова.

Суд. Дети. Иск.

Смотри в блокнот.

— Доброе утро, — сказала я.

Он поднял глаза.

Задержался взглядом на моем лице. Потом ниже — на платье. Совсем коротко. Почти незаметно. Но я заметила, потому что, видимо, после развода у меня не только сканер колец включился, но и датчик мужского внимания. Очень неудобная функция. Надо найти, где отключается.

— Доброе.

Всё.

Просто доброе.

Без комментариев.

И почему-то от этого мне стало еще неловче. Лучше бы сказал: «платье не мешает работе?» Я бы обиделась, стало бы проще.

— По южному блоку две правки, — сказал он, протягивая мне лист. — И сегодня в три встреча с «РосТехПоставкой». Вы будете фиксировать. Сможете?

— Да.

— Точно?

Я напряглась.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что вчера вы спали, судя по лицу, часа три.

Вот спасибо.

Прямо комплимент мечты. Не «вам идет платье», не «вы хорошо держитесь», а «вы выглядите как человек, который спал три часа». Зато честно. Безопасно. Почти успокаивает.

— Четыре, — соврала я.

Он посмотрел так, что ложь стыдливо умерла между нами.

— Два с половиной, — призналась я.

— Плохо.

— Я знаю.

— Сегодня уйдете вовремя.

— У меня много задач.

— Поэтому уйдете вовремя. Завтра от вас будет больше пользы, если сегодня вы не рухнете лицом в клавиатуру.

Я сжала блокнот.

Вот. Опять. Нормальная забота, упакованная в грубоватую практичность. И сразу в голове голос Максима: «Когда он потребует свое…»

Я выпрямилась.

— Кирилл Сергеевич, мне нужно кое-что сказать.

Он отложил ручку.

— Говорите.

Я заранее пожалела, что начала. Но отступать было поздно.

— Я благодарна вам за справку, за вчерашний звонок, за то, что вы отпустили меня к детям. Правда. Но я не хочу, чтобы вы вмешивались в мои личные проблемы больше, чем это касается работы.

Тишина.

Очень неприятная.

Такая тишина, в которой человек с нормальным инстинктом самосохранения уже начинает мысленно собирать вещи со стола. Я пока вещей не имела. Только блокнот, ручку и временную уверенность, которая уже слегка трещала.

Власов смотрел на меня.

— Почему?

Вот именно этого вопроса я боялась.

Потому что ответ был ужасно унизительный. «Потому что мой муж написал, что мужчины вроде вас ничего не делают просто так, и я, женщина тридцати пяти лет, мать двоих детей, на секунду поверила, потому что за десять лет брака привыкла, что помощь потом используют против меня». Отличная речь для кабинета начальника. Прямо можно на корпоративе зачитать.

— Потому что это неправильно, — сказала я.

— Слабый ответ.

— Другого нет.

— Есть. Просто вы не хотите его говорить.

Я сжала зубы.

— Кирилл Сергеевич…

— Максим написал вам что-то про меня.

Я замерла.

Вот как он это делает? У него камера в моей голове? Или все мужчины после определенного уровня власти получают способность читать чужие попытки соврать по форме плеч?

— Это неважно.

— Если вы пришли ко мне с этим разговором, значит, важно.

Я отвернулась к окну.

За стеклом город жил своей обычной жизнью. Люди ехали на работу, пили кофе, ругались в пробках, не знали о моих судах и сообщениях. Завидую людям. Хотя, может, у каждого в сумке свой маленький развод. Просто не у всех он такой шумный.

— Он написал, что вы не будете помогать бесплатно, — сказала я наконец. — И что мужчины вроде вас ничего не делают просто так.

В кабинете стало тихо.

Я сразу пожалела.

Стало стыдно. Очень. Как будто я не озвучила грязь Максима, а сама принесла ее в чистый кабинет и положила на стол рядом с документами.

— И вы решили уточнить цену? — спросил Власов.

Я резко повернулась.

— Нет!

Он смотрел спокойно. Но в глазах что-то изменилось. Потемнело.

— Тогда что?

— Я решила… — Я запнулась. — Я решила не создавать ситуации, где кто-то может подумать, что я пользуюсь вашей помощью.

— Кто-то — это Максим?

— И я тоже.

Вот.

Сказала.

Теперь точно можно проваливаться.

Но пол, к сожалению, был дорогой, прочный и не собирался спасать меня от разговора.

Власов поднялся из-за стола. Не резко. Но я всё равно напряглась. Он прошел к окну, постоял там несколько секунд, потом вернулся и остановился напротив стола. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы я снова вспомнила про руки, плечи, темную рубашку и свое идиотское сердце, которое начало стучать заметнее.

— Кравцова, — сказал он. — Посмотрите на меня.

Я посмотрела.

Зря, наверное.

Потому что глаза у него были очень темные. И очень прямые.

— Я не торгую помощью.

Я молчала.

— Если я решу, что хочу от женщины чего-то, кроме работы, она узнает об этом от меня. Не из намеков, не через долги, не через чувство вины и не через то, что я однажды отвез ее домой.

У меня пересохло во рту.

Вот тут бы сказать что-нибудь умное. Например: «Понимаю». Или «Это профессиональная позиция». Или хотя бы «Спасибо». Но мозг внезапно решил, что ему нужен отпуск. Потому что фраза была правильная, честная, взрослая и при этом настолько опасная, что в ней будто что-то щелкнуло.

Если я решу, что хочу от женщины чего-то, кроме работы…

Не надо было мне это слышать.

Вот совсем.

Теперь это поселится в голове рядом с иском, таблицами и детскими вопросами. Отличное соседство. Очень уютное.

— Я не это имела в виду, — сказала я тихо.

— Именно это.

— Я просто не хочу быть обязанной.

— Вы не обязаны.

— Вообще?

— За работу — обязаны выполнять задачи. За справки, границы и то, что я не позволяю посторонним людям лезть в компанию, — нет.

— Для вас всё так просто?

— Нет. Но я не усложняю там, где достаточно назвать вещи своими именами.

Я опустила взгляд.

Пальцы сжимали блокнот так сильно, что край впился в ладонь.

— Я разучилась понимать, где помощь, а где счет, — сказала я.

Эта фраза вышла совсем тихой.

Неприлично тихой.

Я не планировала говорить настолько честно. Но она сама вылезла. Видимо, внутри больше не осталось места для аккуратных формулировок.

Власов не ответил сразу.

Когда ответил, голос стал мягче. Не ласковым. Просто тише.

— Тогда учитесь заново.

Я усмехнулась, но губы дрогнули.

— У вас на всё один ответ. Научитесь.

— Потому что это правда.

— А если не получится?

— Получится.

— Откуда вы знаете?

— Вы уже начали.

Я подняла глаза.

И вот это было хуже любой поддержки. Потому что он сказал без сомнений. Как будто действительно видел во мне не только женщину с разводом, детьми, судом и чужими сообщениями. А кого-то, кто начал. Пусть криво. Пусть с ошибками. Пусть с бледным лицом и дрожащими руками. Но начал.

В дверь постучали.

Я дернулась так, будто нас застали за чем-то неприличным. Хотя мы просто разговаривали. Ну да, очень просто. О долгах, помощи, цене, чужих мужчинах и том, чего Власов хочет от женщин кроме работы. Абсолютно обычная пятиминутка между таблицами.

— Войдите, — сказал он.

Зашла Марина с папкой.

— Кирилл Сергеевич, документы по встрече и справка для Алины Викторовны… Ой, простите.

Она запнулась. Взгляд скользнул от него ко мне, от меня к нему. И вот в этом взгляде было не осуждение, но что-то такое, от чего я сразу почувствовала себя красной до ушей. Потому что я стояла посреди кабинета слишком напряженная, Власов — слишком близко к столу, атмосфера — слишком плотная для обсуждения южного блока.

Прекрасно.

Просто великолепно.

Максим еще даже не начал официально распространять слухи, а я уже выгляжу как их иллюстрация.

— Оставьте, — сказал Власов спокойно.

Марина положила папку и вышла.

Я закрыла глаза.

— Вот. Видите?

— Что?

— Как это выглядит.

— Это выглядит как рабочий разговор, если не вести себя виновато.

— Я не виновата.

— Тогда расправьте плечи.

Я машинально расправила.

Потом поняла и нахмурилась.

— Вы всегда командуете?

— Часто.

— Очень заметно.

Он почти улыбнулся.

— На встречу в три подготовьте шаблон протокола. И список вопросов по предыдущим договоренностям.

Вот так. Разговор закончился. Без драматичной точки, без обещаний, без сцены. Просто Власов вернулся к работе, а мне оставалось либо стоять и дальше пережевывать неловкость, либо тоже вернуться к работе.

Я выбрала второе.

Потому что работа, как выяснилось, иногда спасает лучше разговоров.

До трех я была занята почти без передышки. Исправила правки, подготовила шаблон, забрала у Марины справку, три раза прочитала ее и спрятала в сумку так, будто это не бумага, а щит. Светлана дала мне новое задание и заодно шоколадку.

— У тебя лицо как у Excel, который понял, что его сейчас закроют без сохранения, — сказала она.

— Спасибо. Очень образно.

— Ешь.

— Это что, офисная версия маминого «ешь котлету»?

— Да. Только шоколадом проще кидаться.

Я съела шоколадку.

И, как ни странно, стало лучше.

На встрече в три я почти не думала о Максиме. Почти. Фиксировала решения, сроки, ответственных. Власов говорил коротко, партнеры спорили, один мужчина пытался уходить от конкретики, но Кирилл Сергеевич так посмотрел на него поверх распечатки, что тот внезапно вспомнил все даты. Я даже записала себе на полях: «Учиться смотреть так на Максима». Потом быстро зачеркнула. Нельзя писать такие вещи в рабочем блокноте. А то потом найдут и решат, что Кравцова осваивает корпоративные навыки слишком широко.

После встречи Власов взял у меня протокол, просмотрел.

— Лучше.

Я подняла глаза.

— Правда?

— Да.

И всё.

Одно слово.

Но в груди почему-то стало тепло.

Глупо. Непрофессионально. Опасно.

Я быстро забрала блокнот.

— Я доработаю и отправлю.

— До конца дня.

— Да.

— И сегодня уходите вовремя.

— Я помню.

— Хорошо.

Я вышла из переговорной и почти дошла до рабочего места, когда телефон завибрировал.

Звонила мама.

Я ответила сразу.

— Что случилось?

Уже даже не «привет». В нашей семье теперь все звонки начинались с диагноза.

— Алина, не пугайся.

Вот всё.

Я остановилась посреди коридора.

— Мам, я просила не говорить эту фразу.

— К нам пришли.

— Кто?

— Женщина из опеки. И участковый.

У меня похолодело всё.

Даже пальцы.

— Что?

— Говорят, поступило обращение о ненадлежащих условиях проживания детей и о том, что ты находишься в нестабильном состоянии. Они у ворот.

Я закрыла глаза.

Максим.

Конечно.

Письмо работодателю не сработало так, как он хотел. Школа зафиксировала. Власов поставил границы. Значит, удар с другой стороны.

— Не открывай без документов, — сказала я, уже разворачиваясь к кабинету. — Попроси удостоверения, сфотографируй, включи запись. Я еду.

— Алина.

— Что?

Мама помолчала.

И сказала тихо:

— Они не одни.

Сердце ухнуло.

— Кто с ними?

— Татьяна Борисовна. И Максим.