Глава 19. Запись

Глава 19. Запись

Я смотрела на сообщение Кристины и думала, что сон снова отменяется.

Не официально, конечно. Никто не прислал приказ: «Алина Викторовна, на основании семейного ада и беременной любовницы мужа ваш сон переносится на неопределенный срок». Но по факту именно так. Только я позволила себе на секунду расслабиться после проверки опеки, только почти поверила, что сегодня уже хватит, как в телефон прилетело новое счастье с угрозой записи.

«Вы зря думаете, что победили. У меня есть запись, где вы угрожаете беременной женщине. Завтра я передам ее Максиму для суда».

Запись.

Где я угрожаю беременной женщине.

Прекрасно.

То есть я, оказывается, не мать, которая защищала детей от взрослой женщины, пришедшей к их дому с подарками и фразами про новую семью. Я — опасная агрессивная особь в маминой кофте, нападающая на беременных у калитки. Очень свежий образ. Надо будет добавить к резюме: стрессоустойчива, владею Excel на уровне «не умереть», угрожаю беременным женщинам исключительно в рамках защиты зайца.

Я зашла в дом и закрыла дверь.

Мама сразу посмотрела на мое лицо.

— Что еще?

Вот даже не «что случилось». Уже «что еще». Мы вышли на новый уровень семейного восприятия катастроф. Раньше на плохие новости реагировали паникой, теперь — усталой готовностью ставить чайник.

Я протянула ей телефон.

Мама прочитала.

Потом медленно сняла очки, потерла переносицу и сказала:

— Ну, она хотя бы грамотная. Это уже что-то.

— Мам.

— Что мам? Я ищу плюсы, как могу. Минусов вокруг толпа, им и без меня хорошо.

Я села на табурет и закрыла лицо руками.

Запись.

Конечно, у нее запись. Она же пришла не просто поговорить. Она пришла воевать. Мягким голосом, светлым пальто, подарочным пакетом и включенным телефоном в кармане. А я стояла у калитки и говорила, что вызову полицию, юриста, опеку, пожарных и соседку Лидию Павловну с бигуди. Вот спасибо, Алина. Очень юридически выверенная речь. Прямо подарок для противной стороны. Особенно если вырезать начало, где она лезет к моим детям, и оставить только «я вызову кого угодно».

— Я идиотка, — сказала я.

— Нет.

— Мам, я реально сказала, что вызову полицию, опеку, пожарных и соседку.

— И что?

— Это можно подать как угрозу.

— А можно как план мероприятий.

Я опустила руки и посмотрела на нее.

Мама была серьезна. Почти. В уголках губ пряталось что-то опасно похожее на улыбку.

— Ты сейчас шутишь?

— А что мне делать? Лечь рядом с тобой на пол и сказать: да, дочь, всё пропало, беременная грамотная нас переиграла? Нет. Будем думать.

Думать.

Я уже так устала думать, что мозг в ответ на это слово тихо сжался в комок и сделал вид, что его нет дома. Но мама была права. Лечь на пол можно потом. Желательно после суда. Сейчас надо думать.

Я написала Елене Павловне.

Потом еще до ее ответа сделала скриншот сообщения Кристины и отправила в нашу папку. Да, в ту самую. «Развод, чтоб вас» уже стала похожа на цифровой подвал, куда я складывала всех монстров, вместо того чтобы давать им бегать по голове.

Ответ юриста пришел через семь минут.

«Не отвечайте. Сохраните сообщение. Вы записывали разговор?»

Я посмотрела на маму.

— Мы записывали?

— Я включала запись, когда она подошла. Потом Соня вышла, я побежала к ней… — Мама нахмурилась. — Должен быть кусок. Сейчас посмотрю.

Я замерла.

Кусок.

Господи, пусть будет кусок. Пусть там будет хоть что-то, где слышно, что Кристина пришла сама, что я не кидалась на нее с лопатой, что речь шла о детях, подарках и том, что она не должна подходить к школе и дому. Хотя, конечно, если там слышно только меня на фразе про пожарных, будет очень символично. Вся моя жизнь сейчас была как плохо обрезанная запись: со стороны виден только момент, где я уже сорвалась, а до этого никто не слышит, сколько раз меня ударили.

Мама копалась в телефоне.

Я сидела напротив и чувствовала, как внутри снова нарастает паника. Противная такая, липкая. Уже знакомая. Она поднималась снизу, сжимала горло, лезла в грудь и шептала: вот видишь, не справишься. Они богаче, умнее, наглее, у них юристы, записи, квартира, деньги, отец детей, беременность, новая семья. А у тебя что? Старый дом, мама, работа на испытательном и способность в стрессовой ситуации угрожать вызвать соседку Лидию Павловну.

Хотя Лидия Павловна, кстати, была бы сильным аргументом. Но суд вряд ли оценит.

— Нашла, — сказала мама.

Я подняла голову.

— Включай.

Запись пошла с шума улицы, скрипа калитки, моего голоса: «Никаких подарков моим детям от вас». Потом голос Кристины — мягкий, спокойный: «Я хотела помочь». Потом мой: «Кристина, вы являетесь причиной, по которой моя пятилетняя дочь спрашивает, будет ли тетя жить в нашей квартире». Потом пауза. Потом ее: «Он говорил, что у вас давно всё плохо».

Я слушала и снова переживала этот разговор.

Только теперь со стороны.

И знаете, со стороны я звучала не как опасная женщина. Усталая — да. Злая — да. На грани — да. Но не сумасшедшая. Не агрессивная. Мать, которую довели, но которая всё еще пытается говорить словами.

Потом запись дернулась. Послышался голос Сони: «Мам, это тетя». Шорох, шаги, мамино сбивчивое дыхание, потому что она, видимо, пошла к внучке. Потом мой голос уже дальше, хуже слышно: «Без моего разрешения вы не подходите. Не пишете им. Не передаете подарки. Не ждете у школы, у сада, у дома». И затем та самая фраза, но целиком: «И если вы еще раз появитесь у школы, сада, дома моей матери или попытаетесь передать им подарки, я включу запись, вызову полицию, юриста, опеку, пожарных, соседку Лидию Павловну с бигуди, кого угодно. Но к детям вы не подойдете».

Мама остановила запись.

— Ну, пожарные, конечно, лишние.

— Спасибо.

— Но контекст есть.

Я выдохнула так резко, что чуть не закашлялась.

Контекст есть.

Как мало человеку надо для счастья. Не деньги, не новая жизнь, не отдых. Просто чтобы твоя фраза про пожарных была записана с предыдущими словами, а не вырезана как угроза беременной женщине. Маленькая юридическая радость.

Я отправила запись Елене Павловне.

Ответ пришел быстро:

«Хорошо. Это не угроза, а предупреждение о защите границ детей. Если она передаст обрезанную запись, будем требовать полную и указывать на манипуляцию. Не отвечайте ей».

Я прочитала это вслух.

Мама кивнула.

— Видишь? Пожарные выжили.

— Мам, я сейчас начну смеяться и уже не остановлюсь.

— Тогда пей чай.

— Чай не помогает от суда.

— Зато помогает от желания кого-нибудь ударить.

Я выпила чай.

Потом всё-таки легла.

И почти уснула.

Почти.

Потому что в полночь телефон снова завибрировал. Я вздрогнула, схватила его, уже готовая увидеть Максима, Кристину, Татьяну Борисовну или, не знаю, официальное письмо от зайца о моральном ущербе.

Но это был Даня.

Из соседней комнаты.

Со старого телефона, где вроде бы не было интернета, но был доступ к сообщениям по вайфаю, потому что мой сын, как выяснилось, был не только философом, но и техническим диверсантом.

«Мам, ты спишь?»

Я встала и пошла к нему.

Он лежал на кровати, телефон спрятал под одеяло, но свет экрана, конечно, выдавал его с головой. Дети вообще думают, что если накрыть гаджет одеялом, взрослые ничего не заметят. Это мило. Особенно когда одеяло светится как портал в другой мир.

— Не сплю, — сказала я. — А ты почему?

Он вздохнул.

— Думаю.

— О чем?

— Если суд спросит, я могу сказать, что хочу с тобой?

Я села рядом.

— Можешь.

— А если папе будет больно?

Вот оно.

Даже после всего Даня думал, больно ли будет папе. Дети удивительные. Их взрослые режут своими решениями, а они еще переживают, не поранятся ли взрослые о края.

— Папе может быть больно, — сказала я осторожно. — Но ты не обязан выбирать так, чтобы взрослым было удобно. Ты можешь говорить правду.

— А правда не обидит?

— Иногда обидит. Но ложь потом болит сильнее.

Он подумал.

— Ты из-за этого уходишь? Потому что папа врал?

Я погладила его по волосам.

— В том числе.

— А если он перестанет?

Я закрыла глаза.

Вот такие вопросы страшнее всех исков. Потому что ребенок всё еще ищет вариант, где семья снова собирается как конструктор. Даже если половина деталей сломана, а кто-то притащил в коробку детали от другого набора.

— Даня, иногда недостаточно перестать делать плохо. Нужно еще понять, что ты сделал, и хотеть исправить. Не словами. Поступками.

— Папа не понимает?

— Не знаю.

Это было честно.

И больно.

Он кивнул, потом тихо сказал:

— Я не хочу быть старым ребенком.

Я легла рядом с ним, прямо поверх одеяла, потому что сил держаться вертикально уже не было.

— Ты не старый ребенок. Ты мой первый ребенок.

Он повернул голову.

— Первый — это лучше?

— Первый — это тот, кто научил меня быть мамой. На тебе я тренировалась.

— Так себе звучит.

— Зато честно.

Он фыркнул.

Уже хорошо.

— Соня говорит, что она главная, потому что младшая.

— Соня много что говорит.

— А папин новый ребенок какой будет?

Я замерла.

— Не знаю.

— Он не виноват?

— Нет. Он точно не виноват.

Даня молчал.

Потом сказал:

— Тогда я не буду его ненавидеть. Но Кристину пока буду.

— Даня.

— Не сильно. Средне.

Я уткнулась лбом в его плечо и засмеялась тихо.

— Средне — уже лучше.

— А папу можно средне?

— Можно злиться. На всех можно злиться. Главное — не делать из злости плохие вещи.

Он вздохнул.

— Это сложно.

— Очень.

— Взрослым тоже?

— Особенно.

Он заснул не сразу. Я лежала рядом и слушала его дыхание. В какой-то момент глаза закрылись сами. Кажется, я так и уснула на детской кровати, скрюченная, с затекшей рукой и телефоном в кармане. Очень достойный отдых работающей женщины перед важным днем. Спина утром, конечно, подала заявление на развод отдельно от меня.

На работу я пришла ровно к девяти тридцати.

Нет, к девяти двадцати восьми. Потому что после вчерашнего сообщения Власова «зайдите с протоколом» я почему-то боялась опоздать даже на минуту. Протокол был доделан ночью? Нет. Утром в шесть. После детской кровати, кофе и маминых слов: «Ты похожа на человека, которого собрали из вчерашних деталей». Но доделан. Сроки жирным, решения отдельно, вода убрана, Лидия Павловна в протокол не попала.

Я постучала в кабинет.

— Войдите.

Кирилл Сергеевич поднял глаза от ноутбука.

— Доброе утро.

— Доброе. Протокол.

Я положила папку на стол.

Он открыл, начал просматривать. Молчал. Я стояла и пыталась не переминаться с ноги на ногу. После сна на детской кровати тело хотело то сесть, то лечь, то официально пожаловаться в профсоюз позвоночников.

— Садитесь, — сказал он, не поднимая взгляда.

Я села.

— Спасибо.

Он всё-таки посмотрел на меня.

— Сегодня лимит благодарностей обычный.

— Поняла.

Он вернулся к протоколу. Через минуту сказал:

— Хорошо.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Протокол. Хорошо.

Господи.

Я чуть не улыбнулась как ребенок, которому поставили пятерку после ночи с температурой.

— Правда?

— Не заставляйте меня повторять похвалу, Кравцова. Это вредно для дисциплины.

Вот тут я уже улыбнулась.

Не широко. Но сама.

Он заметил.

Конечно, заметил.

— Вы спали? — спросил он.

— Да.

— На детской кровати?

Я застыла.

— Что?

— У вас вид человека, который спал, но пожалел позвоночник только утром.

Я смотрела на него с подозрением.

— Вы точно не шпион?

— Нет. У меня просто есть глаза.

Очень опасное замечание. Особенно когда эти глаза смотрят прямо на тебя. Темные, внимательные, слишком спокойные. Я отвела взгляд первой.

— Даня не мог уснуть.

— Из-за суда?

— Из-за всего. Он спросил, может ли сказать суду, что хочет жить со мной. И не будет ли папе больно.

Власов молчал.

Я не знаю, зачем сказала. Может, устала держать это внутри. Может, после вчерашнего разговора о цене помощи мне стало чуть легче говорить честно. Может, потому что он спросил не из любопытства, а так, будто ответ действительно имел значение.

— Он хороший мальчик, — сказал Кирилл Сергеевич.

Просто.

Без «бедный», без «несчастный», без лишней жалости.

Я кивнула.

— Да.

— Поэтому вам нужно быть устойчивой.

Я хмыкнула.

— Звучит как требование к офисному стулу.

— Стул, который падает под человеком, бесполезен.

— Вы умеете вдохновлять.

— Я умею говорить правду.

— Иногда правда звучит как инструкция по эксплуатации.

Он почти улыбнулся.

— В вашем случае инструкция бы не помешала.

Я тоже улыбнулась. А потом вспомнила сообщение Кристины, запись и реальность, которая в любой момент могла опять ударить.

— Вчера Кристина написала, что у нее есть запись, где я ей угрожаю. Она хочет передать ее Максиму для суда.

Власов отложил ручку.

— Вы угрожали?

— Я сказала, что если она еще раз подойдет к детям, я вызову полицию, юриста, опеку, пожарных и соседку с бигуди.

Он смотрел на меня несколько секунд.

Потом медленно спросил:

— Пожарных?

— Я была в стрессе.

— Соседка с бигуди — часть правовой позиции?

— Очень сильная часть.

И он вдруг усмехнулся.

Настояще.

Коротко, но по-настоящему.

Я замерла.

Потому что Власов с усмешкой был опаснее Власова строгого. Строгий хотя бы держал дистанцию. А этот, с живой тенью улыбки, вдруг становился не только начальником, не только человеком, который умеет ставить границы, а мужчиной. Очень заметным мужчиной. И мне это совсем не нужно было замечать. Но организм, предатель, заметил.

— У вас есть полная запись? — спросил он, возвращаясь к делу.

Слава богу. Дело. Дело безопаснее.

— Да. Мама записывала. Там есть контекст. Юрист сказала не отвечать.

— Правильно.

— Кристина может вырезать кусок.

— Может. Но если у вас есть полная запись, это скорее сыграет против нее.

— Надеюсь.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы снова ждете, откуда прилетит следующий удар.

Я вздохнула.

— А разве нет?

— Будет.

Вот спасибо.

— Я думала, вы скажете что-нибудь успокаивающее.

— Не скажу. Удар будет. Вопрос в том, будете ли вы каждый раз заранее падать.

Я помолчала.

— Вы могли бы быть очень страшным психологом.

— Я и без психологии справляюсь.

Да, справляется он отлично. Сидит в кабинете, говорит неприятную правду, а ты почему-то не чувствуешь себя раздавленной. Раздраженной — да. Злой — иногда. Но не раздавленной. Странный талант.

— Сегодня после работы детский психолог, — сказала я. — Потом юрист. Потом уроки. Потом, возможно, я торжественно лягу в коридоре и объявлю забастовку.

— Забастовку от чего?

— От взрослой жизни.

— Не одобрят.

— Кто?

— Дети. Суд. Excel.

— Excel особенно жесток.

— Согласен.

Мы оба на секунду улыбнулись.

И вот эта секунда была странной. Тихой. Почти нормальной. Как будто за дверью не было суда, Максима, Кристины, проверки, сообщений, а была просто работа и двое людей, которые разговаривают чуть дольше, чем нужно по делу.

Потом он закрыл папку.

— Протокол отправьте участникам. И зайдите к Марине, она подготовит копии документов для юриста.

— Хорошо.

Я встала.

— Кравцова.

Я остановилась.

— Да?

— Если Кристина или Максим попробуют использовать мое имя в суде, ваш юрист может указать меня как свидетеля событий у офиса и у дома вашей матери. Я дам письменное объяснение.

Я застыла.

— Вы… не обязаны.

— Знаю.

— Это опять вмешательство.

— Нет. Это свидетельские показания.

— Кирилл Сергеевич.

Он посмотрел прямо.

— Вы не просили. Я предлагаю. Разницу видите?

Я видела.

Именно поэтому стало трудно дышать.

— Вижу.

— Хорошо.

Я вышла из кабинета с протоколом в руках и ощущением, что внутри у меня снова что-то сдвинулось. Не сильно. Но заметно. Помощь без счета. Предложение без нажима. Граница без присвоения. Я плохо умела с этим обращаться. Но, возможно, действительно училась.

День прошел в каком-то странном напряженном режиме. Работа, звонки, почта, документы для юриста. В обед я писала Елене Павловне, вечером должна была везти детей к психологу. Максим прислал два сообщения про то, что я «пугаю детей специалистами» и «строю дело на лжи». Кристина молчала. Это молчание не успокаивало. Скорее наоборот. Когда человек, пришедший к твоей калитке с подарками и записью, молчит, он явно не печет пирожки.

В пять я ушла.

Власов не писал.

И это было правильно.

Хватит мне ждать его сообщений, как подростку. Очень взрослая женщина, мать двоих детей, развод, суд, а она периодически смотрит на телефон и думает, напишет ли начальник «спите». Позор. Не смертельный, но неприятный.

У психолога Даня сначала молчал, Соня прижимала зайца, а я сидела в коридоре и смотрела на стенд с детскими рисунками. Там были солнца, дома, семьи, коты. Очень много котов. Коты, в отличие от взрослых, хотя бы честно выглядят самодовольными.

После приема психолог сказала, что дети в стрессе, им нужен стабильный режим, минимум внезапных встреч, спокойное общение с отцом только по заранее понятным правилам, и никакого знакомства с новой партнершей сейчас. Она обещала подготовить заключение. Я почти расплакалась от облегчения прямо у ее стола. Сдержалась. У меня уже был лимит слез на неделю, я его перевыполнила.

Домой мы вернулись поздно.

Соня уснула почти сразу, Даня долго делал математику и в итоге спросил, можно ли написать в задаче: «У Пети было пять яблок, папа забрал два тайком, сколько у Пети осталось доверия?» Я сказала, что математичка не оценит, но как жизненная формула неплохо.

Когда дети легли, я наконец включила телефон нормально, не только для сообщений с мамой и юристом.

Там было новое письмо.

От Елены Павловны.

«Алина, Максим приложил к материалам аудиофайл от Кристины. Как мы и ожидали, запись обрезана. Срочно нужна полная запись и, если возможно, свидетельское объяснение Власова К.С., так как он присутствовал при разговоре. Завтра предварительная беседа в суде перенесена на 11:00. Будьте готовы».

Я перечитала письмо.

Завтра.

Суд.

Власов.

Свидетельское объяснение.

Всё сошлось слишком быстро.

Я закрыла глаза и тихо выругалась. Не очень прилично. Но дети спали, мама была в ванной, заяц не осудил.

Потом открыла чат с Кириллом Сергеевичем.

Долго смотрела на строку ввода.

Писала.

Стирала.

Снова писала.

В итоге отправила:

«Простите за позднее сообщение. Юрист пишет, что Максим приложил обрезанную запись Кристины. Нужна полная запись и, возможно, ваше письменное объяснение как свидетеля. Завтра в 11:00 предварительная беседа в суде. Я понимаю, что это не рабочее время и вы не обязаны».

Ответ пришел почти сразу.

«Не извиняйтесь. Завтра в 10:15 заеду за вами. Объяснение подготовлю».

Я уставилась на экран.

Нет.

Нет-нет-нет.

Он что, собирается ехать в суд?

Я быстро набрала:

«Кирилл Сергеевич, не нужно. Я сама. Мне достаточно письменного объяснения».

Ответ:

«Я был свидетелем. Значит, буду там».

Я сжала телефон.

И тут пришло сообщение от Максима.

«Завтра увидимся в суде. Посмотрим, как твой Власов будет выглядеть рядом с тобой перед судьей».

Следом второе.

«Ты сама превратила развод в грязь. Теперь не плачь».