Глава 21. Праздничный суп

Глава 21. Праздничный суп

Сообщение Кристины я перечитывать не стала.

Хватило одного раза.

«Если ты разрушишь мою семью, Алина, я разрушу твою. Начну с того, что расскажу детям правду о том, почему их отец на самом деле не хотел больше жить с тобой».

Интересно, сколько семей у нас теперь в этой истории? У Максима была наша, потом появилась их с Кристиной, потом она решила, что я разрушила ее семью, хотя еще вчера эта семья пыталась влезть в мою через школьный коридор, опеку и обрезанную запись. Прямо семейный конструктор для взрослых, только детали все острые, дети режутся первыми, а инструкция потерялась где-то между рестораном и судом.

Я сделала скриншот. Отправила Елене Павловне. Потом переслала маме. Не потому, что мама могла юридически помочь. Просто если не отправить маме, она потом все равно узнает по моему лицу, а так экономия времени.

Ответ юриста пришел, пока я еще сидела на остановке:

«Не отвечайте. Сохраняем. Если она попытается выйти на детей — сразу фиксируем, пишем заявление и прикладываем к делу. Сегодня детям ничего про это не говорите. Им достаточно суда».

Очень разумно. Очень правильно. Очень по-взрослому.

А внутри все равно хотелось встать, найти Кристину и спокойно, без крика, объяснить ей, что дети — это не доска объявлений, куда можно клеить свои версии правды. Но спокойно у меня, боюсь, не получилось бы. Поэтому я просто сидела на остановке, держала папку на коленях и смотрела, как мимо едут чужие машины, внутри которых люди, возможно, ругаются из-за пробок, опозданий и цен на бензин. Завидовала им. Нормальные бытовые проблемы сейчас казались почти роскошью.

Водитель Власова действительно был поблизости.

Я увидела знакомую черную машину через дорогу минут через пять. Он не подъезжал, не сигналил, не махал рукой. Просто стоял. Возможность. Не обязанность. Формулировка Кирилла Сергеевича оказалась точной и раздражающей одновременно.

Я могла поехать.

Очень могла.

Но в итоге дождалась автобуса. Не из гордости, нет. Гордость у меня сегодня лежала где-то в папке между актом опеки и заключением психолога. Просто мне нужно было немного обычной жизни. Проехать среди людей, которые не знают Максима, Кристину, Власова, судью, моего зайца-свидетеля и праздничный суп. Пострадать в общественном транспорте по старинке, без кожаного салона и лишних мыслей.

Автобус был набит. Разумеется. Вселенная не могла дать мне пустое место после суда, это было бы слишком щедро. Я встала у окна, прижала папку к груди и подумала, что документы теперь ношу бережнее, чем когда-то свадебный букет. С букетом, кстати, все закончилось быстрее: завял и выбросили. Документы держались крепче.

Дома пахло тем самым праздничным супом.

Если когда-нибудь мне придется описывать, что такое безопасность, я не буду писать про крепкие стены, банковский счет или мужчину рядом. Я напишу: старый мамин дом, дети на кухне, кастрюля на плите и суп, который объявили праздничным не потому, что праздник, а потому что мы сегодня не проиграли.

Соня первая бросилась ко мне.

— Мам! Ну?

Даня встал из-за стола. Мама тоже повернулась от плиты. Все смотрели так, будто я принесла из суда не временное определение, а ответ на вопрос, есть ли завтра.

Я сняла пальто, поставила папку на стул и сказала:

— Пока вы живете со мной.

Соня выдохнула и прижала зайца к груди.

— Суд хороший?

— Суд сегодня подумал правильно, — ответила я осторожно.

— А потом может плохо подумать? — сразу спросил Даня.

Вот он, мой сын. Практичный человек. Умеет не обольщаться промежуточными результатами. Весь в новую версию матери, только без морщины между бровями.

— Потом будет основное заседание, — сказала я. — Через две недели. Мы будем готовиться. Но сегодня решение хорошее.

Даня кивнул.

— Значит, суп правда праздничный.

— Абсолютно, — сказала мама и поставила на стол тарелки. — Приступаем, пока не остыл. Суд судом, а картошка разварится.

Мы ели суп.

Обычный куриный, с лапшой, морковкой и зеленью. Никакой ресторан так не умеет. В ресторане тебе принесут красивую тарелку с листиком, назовут это авторским блюдом и выставят счет. А тут суп просто делал то, что должен: грел, кормил, возвращал в тело.

Дети постепенно оживали. Соня рассказывала зайцу, что суд «оставил нас у мамы, но пока думает». Даня ел молча, потом спросил, можно ли не ходить к папе, если там будет Кристина. Я ответила, что встречи будут обсуждаться заранее, и без Кристины. Он слушал внимательно. Не как ребенок, которому сказали «все хорошо». А как человек, который уже знает: взрослые могут сказать, а потом не сделать.

Вот за это я ненавидела Максима особенно.

Не за измену даже. За то, что дети теперь проверяли каждое обещание на прочность.

После обеда я ушла в комнату и позвонила Елене Павловне. Она говорила быстро, по делу. Нужно получить письменное заключение психолога, подготовить характеристики из школы и сада, собрать подтверждения расходов на детей, справку о доходах, копии чеков, если есть, переписку не удалять. По Кристине — не вступать в диалог. По Максиму — только письменно и коротко. По работе — держаться.

— Он уже написал, что начнет с моей работы, — сказала я.

— Значит, будет пытаться. Но после письма работодателю это играет против него. Если появятся новые обращения — сразу мне.

— Он хочет показать, что я не справляюсь.

— А вы не помогайте ему. Не срывайтесь в переписках, не бросайте работу, не скрывайте проблемы от юриста и не пытайтесь быть железной. Суду не нужна железная мать. Нужна адекватная.

Адекватная.

Я чуть не рассмеялась. После недели, где я разговаривала с опекой, судом, начальником, беременной любовницей мужа и Сониным зайцем, слово «адекватная» звучало почти как комплимент.

Вечером я села за ноутбук. Не потому что очень хотелось. Хотелось лечь, накрыться пледом и смотреть в стену, пока стена не начнет платить мне за внимание. Но завтра была работа. И завтра надо было выглядеть не как женщина, которая принесла в офис весь свой развод в пакете, а как сотрудник. Пусть уставший. Пусть с личной жизнью, от которой у кадровика, наверное, задергался бы глаз. Но сотрудник.

Я открыла протокол, поправила формулировки, проверила письма. Потом начала составлять список расходов на детей для юриста. Обувь Дане, куртка Соне, питание в школе, сад, лекарства, кружок, колготки, фломастеры, школьные тетради, еще колготки, потому что Соня умеет убивать их быстрее, чем я успеваю покупать. Максим в иске красиво писал про свой высокий доход. Я смотрела на список и думала, что высокий доход почему-то не мешал мне годами выбирать между хорошими зимними ботинками ребенку и своей новой курткой. Куртка, конечно, проигрывала. Всегда.

Мама принесла чай.

— Ты еще долго?

— Немного.

— В твоем «немного» обычно живет полночь.

— Сегодня без полночь. Завтра работа.

Мама поставила чашку рядом.

— Власову написала?

— Зачем?

— Что доехала.

— Мам, он мне не муж.

— Слава богу.

Я подняла глаза.

— Это что значит?

— Это значит, что муж у тебя уже был. Начальник пока выглядит полезнее.

— Мам.

— Молчу.

Она не молчала лицом. Лицом она сказала много. Но вслух действительно ушла.

Я не стала писать Власову. Не потому, что демонстративно держала дистанцию. Просто решила: рабочие вопросы — завтра. Суд — был. Свидетель — был. Спасибо — сказала. Хватит. Я не хочу приучать себя искать в телефоне его короткие фразы каждый раз, когда становится страшно. Страшно мне теперь будет часто. Если каждый раз ждать от него «спите, Кравцова», можно очень быстро потерять самостоятельность, которую я только начала собирать по кускам.

Утром на работу я пришла вовремя.

В зеркале лифта на меня смотрела женщина с нормальной прической, неидеальным лицом и взглядом, который стал старше за неделю года на три. Ничего. Тридцать пять — возраст удобный. Можно еще нравиться себе, если выспаться, и уже не обязан нравиться всем, если не выспалась.

На рабочем месте меня ждала Светлана.

— Живая?

— Да.

— Суд?

— Дети пока со мной.

Она кивнула. Без лишних слов. Потом протянула мне бумажный стакан с кофе.

— Тогда работаем.

Вот за это я ее тоже начинала любить. Работать после суда оказалось не жестокостью, а спасением. В работе был порядок. Почта, таблицы, звонки, сроки. У договора нет беременной любовницы. У протокола нет свекрови. У Excel, конечно, характер мерзкий, но хотя бы без родственников.

В десять меня вызвал Власов.

Я взяла блокнот и пошла к его кабинету, заранее приготовившись к рабочим задачам. Лучше так. Без лишнего. Без внутреннего разбора, почему вчера он стоял в суде, почему его голос звучал так спокойно, почему я отказалась ехать с ним и почему потом весь вечер гордилась этим отказом, как ребенок первой пятеркой. Нет. Работа.

— Доброе утро, — сказала я, входя.

— Доброе. Садитесь.

Он просматривал документы. На столе лежала моя вчерашняя папка с протоколом. Рядом — распечатки по южному блоку.

— По встрече вчерашней отправили?

— Да. Ответы уже пришли от двух участников. Третьего жду до обеда.

— Хорошо.

Я записала. Хотя записывать было нечего. Просто руки должны были чем-то заниматься.

Он поднял глаза.

— Как дети?

Вопрос прозвучал спокойно. Не слишком мягко. Не слишком лично. Но все равно сбил мне дыхание на полсекунды.

— Лучше. Соня считает, что суд хороший, потому что оставил зайца дома. Даня держится. Слишком взросло для восьми лет.

— Это пройдет не сразу.

— Знаю.

— Основное через две недели?

— Да.

— Значит, эти две недели вам нужно работать без провалов.

Я чуть усмехнулась.

— Очень человеческая поддержка.

— Это не поддержка. Это задача.

— Задача — не развалиться?

— В том числе.

Он отодвинул к мне лист.

— Здесь список того, что нужно сделать по проекту до конца недели. Я часть задач перераспределил. Не из жалости. Из расчета нагрузки.

Я посмотрела на список. Действительно, нагрузка была нормальной. Не легкой, не декоративной, но без попытки утопить меня в первый же рабочий день после суда.

— Спасибо, — сказала я.

Он посмотрел поверх листа.

— Это рабочее решение.

— Я поняла. Все равно спасибо.

— Принято.

Я уже хотела встать, когда он добавил:

— Если ваш муж снова напишет в компанию, этим займутся юристы. Не вы.

Я подняла глаза.

— Он написал вам?

— Пока нет. Но, судя по его сообщениям, попытается.

Я напряглась.

— Вы читали?

— Вы вчера переслали скрин юристу. Елена Павловна направила мне часть, касающуюся работы и моего имени, с вашего согласия.

Я кивнула. Да, я дала согласие ночью, уже почти не соображая. В моей жизни теперь столько согласий, копий и пересылок, что скоро придется заводить реестр самой себя.

— Я не хочу, чтобы это влияло на компанию.

— Тогда не позволяйте ему влиять на вашу работу.

— Легко сказать.

— Нет. Но другого варианта нет.

Очень взрослый ответ. Неприятный, потому что верный.

Я вышла из кабинета с нормальным списком задач и странным ощущением, что меня не пожалели, но учли. Разница тонкая. И ценная. Жалость делает тебя меньше. Учет обстоятельств — нет.

До обеда все было относительно спокойно.

Я успела разобрать почту, отправить два протокола, найти ошибку в таблице, которую вчера не заметила, и даже пообедать. Настоящим обедом, не кофе и остатком детского печенья из сумки. Светлана молча поставила передо мной контейнер с гречкой и котлетой.

— Это не мое, — сказала я.

— Теперь твое. У меня два контейнера. Ешь.

— У вас тут все кормят?

— Только тех, кто выглядит как угроза производительности.

Я съела.

Гречка была суховатая, котлета хорошая. Взрослая жизнь вообще часто такая: суховатая гречка, нормальная котлета, и уже можно жить дальше.

После обеда пришло письмо.

Сначала Марина из HR написала мне в чат:

«Алина Викторовна, зайдите, пожалуйста, когда сможете. Ничего страшного, просто нужно уточнить один момент».

Вот эта фраза «ничего страшного» всегда означает, что страшное уже где-то рядом, просто пока снимает пальто.

Я пошла.

Марина сидела за столом, рядом — руководитель службы безопасности компании, мужчина лет сорока с лицом человека, который не любит сюрпризы и людей, создающих документы после обеда.

— Алина Викторовна, — начала Марина осторожно, — на общий корпоративный адрес пришло письмо от Максима Андреевича Белова. С копией на несколько внешних адресов.

У меня внутри все опустилось.

— Что в письме?

Мужчина из безопасности повернул ко мне распечатку.

Я прочитала первые строки.

«Довожу до сведения руководства компании, что сотрудница Кравцова А.В. использует рабочее место для сокрытия обстоятельств судебного спора, неоднократно покидала рабочее место по личным причинам, а также состоит в неформальных отношениях с коммерческим директором Власовым К.С., что может создавать конфликт интересов и репутационные риски…»

Я дочитала не сразу.

Не потому что текст был сложный. Просто в какой-то момент буквы перестали быть буквами и превратились в грязь, которую Максим все-таки донес до моей работы. Не лично ведром, но по электронной почте. Современно, удобно, с копиями.

Марина смотрела на меня сочувственно, но профессионально. Без паники. Мужчина из безопасности — спокойно.

— Мы уже передали письмо юридическому отделу, — сказал он. — Кирилл Сергеевич в курсе. От вас потребуется письменное пояснение: что вы не используете рабочее место для личных целей, отсутствия были согласованы, неформальных отношений с руководителем нет. Это формальность для внутреннего файла.

Формальность.

Я смотрела на распечатку и вдруг почувствовала не страх, а усталую злость.

Максим все-таки сделал это. После суда, после временного порядка, после предупреждений. Значит, он действительно собирается бить по работе. Не потому что заботится о детях. А потому что понимает: работа — моя опора. Значит, ее надо выбить.

— Я напишу, — сказала я.

Голос прозвучал ровно.

Марина протянула мне лист.

— Можете здесь. Мы поможем с формулировками.

Я села.

Рука уже не дрожала. Странно. Может, лимит дрожи на сегодня закончился. Или я наконец поняла простую вещь: если Максим начал бить по работе, значит, работа для меня важнее, чем я сама успела признать. Значит, за нее тоже придется бороться.

Я написала пояснение.

Коротко. По делу. Без эмоций. Отсутствия согласованы непосредственным руководителем. Рабочие обязанности выполняются. Личных отношений с Власовым К.С. не имею. Судебный спор касается семейных обстоятельств и не влияет на добросовестное выполнение трудовых обязанностей.

Подписала.

Потом сделала фото письма и отправила Елене Павловне.

Ответ пришел почти сразу:

«Отлично. Это давление на работодателя. Будем прикладывать».

Отлично.

Какое интересное слово. У других отлично — это отпуск, повышение, хороший анализ крови. У меня отлично — бывший муж продолжает сам создавать доказательства давления. Каждому свое.

В кабинет Власова меня вызвали через пятнадцать минут.

Он стоял у окна. На столе лежала распечатка письма Максима. Видимо, день у всех был рабочий, но тема все равно моя семейная.

— Садитесь, — сказал он.

Я села.

— Я написала пояснение.

— Видел.

— Простите.

Он повернулся.

— За что?

— За то, что это опять пришло сюда.

— Вы письмо не отправляли.

— Нет. Но причина — я.

— Причина — человек, который не умеет проигрывать контроль. Мы это уже обсуждали.

Я кивнула. Да. Обсуждали. Но одно дело понимать головой, другое — сидеть в кабинете начальника, пока на столе лежит письмо, где тебя фактически пытаются выставить любовницей и проблемным сотрудником.

— Как компания будет реагировать? — спросила я.

— Официально. Юристы подготовят ответ. С указанием, что распространение недостоверных сведений и попытки давления на сотрудника будут расценены соответствующим образом.

— Это может навредить вам?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был лишним.

— Моей репутации не навредит письмо мужчины, который использует корпоративную почту для семейной мести.

Я невольно выдохнула.

— Хотелось бы иметь такую уверенность.

— Ее можно вырастить.

— У меня сейчас плохо растет. Видимо, почва после брака истощена.

Он не улыбнулся, но взгляд стал чуть менее жестким.

— Тогда начните с простого. Вы сегодня выполнили задачи?

— Да.

— Пояснение написали?

— Да.

— На провокацию не ответили?

— Нет.

— Значит, день пока не провален.

Я смотрела на него и думала, что он странный человек. Вроде жесткий, иногда почти грубый, но почему-то рядом с ним мои проблемы не становились меньше — я сама становилась чуть собраннее. Ненадолго. Не чудом. Просто на несколько минут хватало сил стоять ровнее.

— Спасибо, — сказала я.

— За что на этот раз?

— За то, что не делаете вид, будто ничего не происходит. И не делаете вид, будто я из-за этого бесполезна.

Он молчал несколько секунд.

— Вы не бесполезна, Кравцова. Вы перегружена. Это разные вещи.

Я отвела взгляд.

Потому что простая фраза попала слишком точно.

Перегружена. Не сломана. Не истеричка. Не плохая мать. Не женщина, которая сама все испортила. Перегружена. Как стиральная машина, в которую запихнули два комплекта постельного, куртку, полотенца и еще чье-то эго. Неудивительно, что трясет.

Вечером я вышла с работы вовремя. Почти. Задержалась всего на двадцать минут, и это уже можно было считать личной победой. По дороге купила детям йогурты, хлеб и себе новые колготки. Недорогие. Судебные колготки со стрелкой я сняла и выбросила еще утром. Не из суеверия, просто они свое отслужили, как и некоторые иллюзии о браке.

Дома было тихо.

Слишком тихо.

Я вошла в кухню и сразу поняла: что-то случилось. Мама сидела за столом, перед ней стояла чашка чая. Даня был рядом, бледный, с телефоном в руках. Соня на диване прижимала зайца и смотрела в пол.

— Что? — спросила я.

Голос стал чужой.

Мама подняла на меня глаза.

— Алина, только спокойно.

Я уже ненавидела эту фразу. От нее никогда не бывало спокойно.

Даня протянул мне телефон.

— Мне написали.

Я взяла.

Сообщение было с незнакомого номера.

«Даня, ты уже взрослый и должен знать правду. Твоя мама разрушила вашу семью. Папа давно был несчастен с ней, но терпел ради вас. Она не любила его как жена, только пользовалась его деньгами и теперь хочет настроить вас против него и его нового ребенка. Если ты любишь папу, не дай ей это сделать».

Я дочитала.

Руки не дрожали.

Вообще.

И от этого стало страшнее. Потому что внутри поднялась такая холодная, взрослая злость, что прежняя паника рядом с ней выглядела детской истерикой.

Кристина все-таки полезла к моему ребенку.