Глава 34

Выхожу из клиники в полном смятении. Я даже не могу передать, что чувствую. Непонимание, растерянность, боль…

Ян получил анонимную записку о местонахождение дочери. Я сначала подумала, он пошутил. Ну, серьезно, все отказались от того ребенка, в том числе и я. О моей тайне знало всего четыре человека, включая меня. Кто мог позаботится о Кате? Кто мог знать в какой именно дом малютки ее отправили? Но потом…

Как оказалось, это случилось не сразу после рождения Кати, а за три недели до смерти моей матери.

Это была она, конечно же она. Мама была мягкой женщиной и никогда бы не оставила свою внучку. Скорее всего все это время она приглядывала за ней, а когда болезнь обострилась и врачи поставили неутешительные прогнозы, она решилась.

Сделала самый безумный поступок, не зная сработает ее план или нет. Она сообщила Бессонову о том, что у него родилась дочь. Умирая, моя мать позаботилась о том, чтобы моя девочка была в порядке. Никому не сказала об этом, ни разу не обмолвилась, что знает где малышка, все это время она держала это в тайне и причиной тому, скорее всего, была я.

Она знала как мне было больно, и знала, что этот ребенок каждый день напоминал мне о произошедшем пока я была беременна. Поэтому мне ни слова не сказала. Отцу что-либо говорить и просить быть милосердным к маленькой девочке тоже было бесполезно. И она рискнула.

Я сажусь в такси, закрываю дверцу и чувствую как меня скручивает всю. Рыдания вырываются наружу, резкая боль разрезает грудную клетку. В кабинете Яна я еще держалась. Но как только в глове все сложилось я молча встала и практически вылетела наружу.

Потерю матери я перенесла очень сложно, мы были с ней безумно близки. Я тогда как раз родила, мама не успела даже как следует с внучкой время провести. А она... она даже в такой момент заботилась обо мне. Ведь знала, что пройдет время и я буду корить себя за этот поступок. Потому что ее материнское сердце уже прекрасно знало, что такое собственный ребенок...

Водитель молчит, но я замечаю, как он бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида. Он притормаживает у светофора, машинально поправляет кепку на голове, а потом тихо, будто боясь нарушить мое горе, спрашивает:

— Всё в порядке, девушка?

Я резко вытираю слёзы ладонью, пытаясь взять себя в руки. Бесполезно. Ничего не выходит. Но я всё равно стараюсь выдавить из себя что-то хоть немного внятное.

— Простите, — голос дрожит, но я справляюсь. — Просто… муж изменил. Я… не могу себя сдержать.

Соврать легко. Он незнакомый человек, но не хочу чтобы он думал будто я какая-то истеричка. Хотя это даже не ложь. Муж изменил, да, просто слезы я лью по другому поводу. Водитель откидывается на спинку сиденья и кивает, как человек, который, кажется, видел подобное не раз.

— Не стоит так убиваться, — наконец говорит он, его голос наполнен каким-то простым человеческим теплом. — Раз изменил, значит, недостоин вас.

Я пытаюсь усмехнуться, но выходит что-то больше похожее на судорожный вздох. Он продолжает:

— А вы девушка красивая, видная. Встретите ещё своё счастье. Поверьте. Такие, как вы, не остаются одни.

Я закрываю глаза. Его слова, пусть и банальные, пусть и не касающиеся всей глубины моего ада, сейчас звучат как спасение. Как попытка вернуть мне реальность, уцепиться хоть за что-то.

— Спасибо, — тихо говорю я.

Может, он и прав. Может, впереди ещё есть счастье. Но сейчас оно кажется таким далеким. Словно я стою на обрыве, а оно где-то там, внизу, под толщей воды.

Я вхожу в дом, усталая, опустошённая. По дороге домой я успела выплакать всё, что было. Теперь только пустота и глухая боль. Закрываю за собой дверь и, не раздеваясь, подхожу к зеркалу в прихожей.

Отражение пугает. Лицо усталое, опухшее. Глаза покраснели от слёз. Я провожу ладонью по щеке, будто пытаясь стереть следы боли, но бесполезно. Всё это не сотрёшь.

Я вздыхаю, медленно направляюсь в гостиную. И тут… замираю.

Василиса.

Она сидит на диване, свернувшись клубком. Вся в слезах. Глаза покраснели, нос тоже. Волосы растрёпаны, лицо бледное.

— А это ещё что такое? — спрашиваю я, и голос мой звучит слишком резко. Просто от неожиданности. Разве не должна она быть в университете? Когда вообще в город приехала?

Почему меня не предупредила?

Василиса вскидывает голову, её взгляд цепляется за меня. И в следующий момент она вскакивает, бросается ко мне.

— Мама! — её голос дрожит, захлёбывается. — Мама, я в таком шоке!

Мгновенно вся тревога, боль, усталость исчезают. Сердце замирает. Что могло произойти у моего солнышка?

— Василиса… Что случилось? — Я обнимаю её, руками провожу по спине, пытаясь успокоить. — Ты в порядке? Что-то произошло?

Она всхлипывает, утыкается лицом в моё плечо, потом медленно отстраняется, смотрит в глаза.

— Ты была права, мама! Прости!

Я напрягаюсь. Всё внутри сжимается.

— О чём ты?

Василиса тяжело вздыхает, руки её дрожат.

— Папа… — выдыхает она. — Он сказал мне приехать на каникулы. Я думала, он просто хочет провести время со мной. Но потом он сказал, что хочет меня познакомить с кое-кем… Я подумала, с сыном Северного. Ты ведь помнишь, я рассказывала тебе, что он мне понравился! Я сама просила папу… чтобы как-то пригласил его… — голос обрывается, она всхлипывает, дрожащей рукой вытирает слёзы. — А он…

Моя грудь сдавливает тревога. Я чувствую, как дыхание сбивается.

— Что? Что он сделал?

От Кирилла можно ожидать всего чего угодно. Неужели и собственную дочь не пощадит? Ну, ладно я, но она же его кровь и плоть!

Василиса смотрит на меня с такой болью, что мне хочется закричать.

— Он познакомил меня со своим сыном, — произносит она еле слышно. — Мама, ему пять лет. Пять лет!

Я замираю. Словно ледяной шквал обрушивается на меня. Я знаю о существовании этого мальчика, поэтому меня эта новость не шокирует, но вот то, что он решил познакомить их с дочкой. Это уже слишком!

— Он сказал, что хочет, чтобы мы подружились, — дрожит голос Василисы. — Сказал, что теперь этот мальчик — часть нашей семьи. Что я должна принять это.

Я вздыхаю. Понимаю как ей трудно. А еще она у нас избалованный ребенок. Единственный в семья и не привыкла делить с кем-то еще внимание и любовь. Я прекрасно все понимаю. Ее возмутило не наличие любовницы, не то, что ее отец мне лгал и изменял, а то, что у него есть еще один ребенок. И она ревнует. Это немного огорчает меня, неужели я неправильно воспитала дочь? Я так старалась дать ей самое лучшее…

— Нет, милая. Ты не обязана никого принимать, слышишь? — Я смотрю ей прямо в глаза. Василиса сдавленно всхлипывает, но всё ещё сжимает в кулаки подол своей кофты.

— А Вера… Она сказала, что он теперь наследник. Что ради него папа готов на всё. И что теперь… теперь я больше не важна.

Я закрываю глаза. На секунду. Эта Вера! Как же я ее ненавижу!

— Она лжёт, — произношу твердо. — Ты — дочь Кирилла. Его кровь. Его семья. И никто этого не изменит. Никогда. Но старайся держаться подальше от этой женщины, Василиса. Она очень хитрая и с легкостью может настроить отца против нас с тобой.

Василиса кивает, но в её глазах всё равно читается страх. Тот самый, что возникает, когда мир рушится, и больше не понятно, где правда, а где ложь. Я хочу её защитить, хочу прикрыть от всей этой грязи, но как, если сама погрязла по уши в этой лжи?

— Когда я высказала все отцу, знаешь что он сделал? — ее голос срывается в истерических нотках. — Он уменьшил лимит на моей карте! В десять раз, мама! Они для него важнее меня получается? Как он так мог поступить?

— Успокойся, дочь. Иди, умойся, — тихо прошу. — Я приготовлю чай и мы спокойно все обсудим. Всё будет хорошо, слышишь? Мы справимся.

Василиса кивает, убегает в ванную. А я стою, смотрю ей вслед и сжимаю кулаки. Как вообще Кириллу пришла в голову такая великолепная идея? Неужели он думал, что Васька с распростертыми объятиями примет его любовницу и сына?

* * *

Я завариваю чай, Васька в ванной комнате, а я пытаюсь взять себя в руки, но не получается. Может и делаю глупость, но набираю Кирилла. Этого гребанного предателя! Со мной пусть поступает как хочет, но дочь он не смеет трогать!

Гудок, второй, третий. Удивительно, но мой почти что бывший муж принимает мой звонок. Хотя, честно говоря, я сомневалась, что после сегодняшнего он станет со мной разговаривает.

— Что такое, Нина? — произносит устало и недовольно. Наверное, после того как все высмеяли Веру, она выела его мозг чайной ложечкой.

— Какого чёрта ты творишь, Кирилл? — мой голос звенит от негодования. Всё. Хватит. Слишком долго терпела. Слишком долго молчала.

— Нина, — ровно, холодно произносит он, — разве мы не договорились решать вопросы без лишних эмоций?

Я сжимаю зубы. Он, как всегда, спокоен, уверен в себе. И от этого хочется кричать.

— Договорились? — я усмехаюсь, но выходит сухо, горько. — Тогда объясни мне, Кирилл, что ты вытворяешь? Как ты мог так поступить с Василисой? Ей и так тяжело, а ты...

Пауза.

— Что именно я сделал? — спокойно уточняет он.

Я замираю. Он всегда так — вынуждает объяснять, проговаривать то, что и так очевидно, чтобы вывернуть мои слова против меня.

— Зачем ты познакомил нашу дочь со своей шлюхой? Еще и встал на ее сторону? Ты уменьшил Ваське лимит на карте, только из-за того, что она не приняла твою новую семью и не стала мириться с изменой? — говорю жёстко. — Ну, ты добился совего, теперь она считает, что для тебя важнее твой новый сын, а не она. Ты хочешь сделать ей больно? Или это твой способ показать, что она больше тебе не нужна? Это наша с тобой война, Кирилл, но причем тут дочь? Она не моя, она наша! Наша, черт бы тебя побрал. И я прошу тебя учитывать ее чувства. Или Вера тебе на ушко что-то нашептала, что ты теперь готов и дочь родную без ничего оставить? Наказать только за то, что не готова принять новую реальность?

Он молчит несколько секунд. Я почти слышу, как он обдумывает каждое своё слово.

— Это не наказание, Нина, — произносит он ровно. — Это воспитание. Василиса взрослеет, и пора бы понять, что жизнь не состоит из бесконечных трат. Я не всегда буду рядом, чтобы всё за неё решать.

— Воспитание? — я замираю. — Ты серьёзно? Ты думаешь, что воспитание — это лишать дочь того, к чему она привыкла, после того как она узнала, что у тебя есть другой ребёнок? Да она весь вечер плачет, Кирилл! Она боится, что ты больше ее не любишь!

Пауза. Вновь эта долгая, мучительная тишина.

— Нина, — его голос становится чуть мягче, но не теряет ледяной сдержанности, — ты всегда любила делать из всего трагедию. Василиса — моя дочь. Её место в моей жизни никто не оспаривает. Но ей пора понять, что в мире есть другие люди. И что иногда приходится принимать их, даже если не хочется.

Я задыхаюсь от возмущения.

— А она должна принять Веру? Твоего ребёнка от любовницы? Ты серьёзно? Как она должна с этим смириться, Кирилл? Ты вообще понимаешь, какую боль ты ей причинил?

— Василиса взрослая девочка. Она поймёт. Со временем.

— Со временем? — в голосе срывается злость.

— Я думаю о будущем, Нина, — отрезает он. — Думаю о том, чтобы мои дети были самостоятельными и знали, как жить в этом мире. Она будет благодарна мне, когда поймёт это. И ей придется смириться с тем, что в моей жизни есть еще один ребенок, которого я люблю не меньше нее.

Я молчу. В груди всё сжимается от боли.

— Она любила тебя. Больше всех, Кирилл. А ты впутываешь ее во взрослые дела. Не стоит быть с ней таким строгим. Она еще ребенок. Наивный и ранимый ребенок.

— Она всё равно останется моей дочерью, Нина. Пару дней подуется и прибежит обратно. В конце концов я плачу за ее обучение, за жилье и все остальное. У нее нет выбора. Либо она становится частью моей новой семьи, где нет место для тебя, либо…

— Когда-нибудь ты за всё это заплатишь, Кирилл, — шепчу я. — Но будет поздно просить прощение. Я бросаю трубку, поняв, что дальнейший разговор бесполезен. Эта Вера вскружила ему голову настолько, что он готов отречься от собственной дочери. Как же это мерзко!

— Мам? Это ты с папой только что говорила?

Я резко оборачиваюсь на голос дочери, она застыла в нескольких шагах от меня, я даже не заметила ее приближения.

Беру себя в руки.

— Да. И если ты еще не поняла, Вась, отец заблокировал все наши счета, и все те слухи в прессе тоже его рук дело. У него новая семья и на нас ему плевать. Спасибо хоть дом не отобрал. Поэтому просто возвращайся к себе после каникул и тихонько там сиди. Если будет приглашать к себе — скажи что у тебя экзамены, курсовые. Тебе стоит пока что не высовываться.

Я говорю жестко, но пусть лучше знает правду, пусть понимает в кого превратился ее отец. А еще я очень не хочу чтобы она контактировала с Верой. Внутри меня дикий страх, что им с Кириллом удастся настроить дочь против меня. Они это могут. У них есть все рычаги влияния.