Глава 13. Фото в три ночи

Фото я открываю два раза.

На первом — Андрей выходит из моего подъезда. Ночь, мокрый асфальт, свет над входной дверью, темное пальто, профиль, рука в кармане. Хороший кадр, если бы я не знала, что его сделали не для красоты, а чтобы сунуть мне под ребра.

Подпись:

«Марина Викторовна, красивая у вас деловая консультация в три ночи. Алисе уже отправить или Олегу сначала?»

Вот и всё.

Можно было бы испугаться.

Нормальная женщина, которую муж пытается выставить истеричкой, а любовница — старой обиженной женой, должна сейчас похолодеть, схватиться за телефон и начать писать: «Не надо, пожалуйста, вы всё не так поняли». Очень удобная реакция. Сразу пахнет виной. Даже если виноваты не вы.

Я стою в прихожей, пальцы еще помнят губы Андрея, на кухне лежат документы по товарному знаку, в комнате спит дочь, в гостиной — Ксения, а неизвестный человек предлагает мне выбрать, кому первому отправить фото мужчины, который вышел из моего подъезда.

Мне сорок пять.

Я уже слишком стара для того, чтобы меня шантажировали фактом, что я живая женщина.

Делаю скриншот. Сохраняю фото. Пересылаю Петру Аркадьевичу. Потом Андрею.

И отвечаю неизвестному номеру:

«Отправляйте кому хотите. Алиса у меня дома и знает, что Андрей был здесь. Олегу можете отправить вместе с моим напоминанием: наличие мужчины в моем подъезде не отменяет вывод денег, кражу документов, подложенный контейнер и патентную заявку. Ваше сообщение передано юристу как попытка шантажа».

Отправляю.

Сердце бьется быстро. Конечно, бьется. Я не железная стойка для хлеба. Но рука не дрожит, и это уже прогресс.

Из кухни выходит Алиса.

Сонная, в моей футболке, с волосами, собранными кое-как, и с лицом человека, который проснулся от материнской тишины. Вот есть у детей такой внутренний датчик. Можно греметь кастрюлями — они спят. А стоит матери замолчать не так, как обычно, сразу материализуются в дверях.

— Что случилось?

Я протягиваю ей телефон.

— Тебя решили шантажировать моей личной жизнью. Вернее, мной через тебя. Очень семейный подход. Уже второй за неделю.

Алиса читает. Лицо у нее становится жестким. Потом она увеличивает фото, смотрит на Андрея, на подъезд, на подпись.

— Это Вероника?

— Или Артем. Или кто-то из их веселого кружка под названием «разрушь чужой бизнес и не забудь сфотографировать подъезд».

— Ты ответила?

— Да.

Она читает мой ответ и вдруг улыбается. Устало, зло, но улыбается.

— Хорошо.

— Ты не будешь спрашивать, что Андрей делал у нас в три ночи?

— Мам, я была тут. Я знаю, что он делал. Сидел на кухне с патентной заявкой, терпел мой сарказм и смотрел на тебя так, что даже чайник понял.

— Алиса.

— Что? Я взрослая, у меня глаза.

— Глаза иногда лучше закрывать.

— Поздно.

Я забираю телефон.

— Между нами ничего не…

— Мам, не надо. Я не папа. Мне не нужно доказывать, что ты святая женщина с папкой документов вместо сердца.

Вот после этой фразы у меня внутри что-то ломается мягко и больно.

Я смотрю на дочь. На свою девочку, которая за три дня увидела столько взрослой грязи, что мне хочется завернуть ее в одеяло и отправить обратно в возраст, где главным горем была сломанная заколка. Но она стоит передо мной в моей футболке и защищает не только меня. Мое право не оправдываться.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно, — говорю.

— Мне больно из-за папы. Не из-за Андрея.

— Он не Андрей для тебя. Он Андрей Сергеевич.

— Пока да.

— Алиса.

— Ладно. Андрей Сергеевич, который смотрит на тебя так, будто ты не проблема, а чудо с плохим графиком питания.

Я закрываю глаза.

— Спать иди.

— Уже иду. Только мам?

— Что?

— Если они отправят мне фото, я отвечу сама.

— Нет.

— Да. И вежливо. Я напишу: «Спасибо, я в курсе, мама взрослая женщина». Без матов. Видишь, я расту.

И уходит.

А я остаюсь в прихожей и понимаю, что дочь только что разрешила мне быть женщиной. Не матерью вместо женщины. Не женой вместо женщины. А именно женщиной. В сорок пять лет получить такое разрешение от девятнадцатилетней дочери — странное дело. Не знаю, как с этим жить. Но жить хочется.

Телефон вибрирует.

Андрей:

«Я возвращаюсь».

Пишу:

«Нет. Не надо».

Ответ:

«Я еще не уехал далеко».

Пишу:

«Андрей, у меня дома дочь и свидетельница. Мне не нужна новая фотография для шантажа».

Ответ приходит через секунду:

«Тогда не поднимаюсь. Стою у подъезда десять минут. Если всё спокойно, уеду».

Вот что с ним делать? Мужчина умеет быть настойчивым так, что формально не нарушает моих границ. Очень вредный навык.

Звонок Олега раздается через пять минут.

Разумеется.

Я включаю запись.

— Да.

— Значит, это правда, — говорит он.

Голос тихий. Плохой голос. У Олега так начинались ссоры, где потом виноватой оказывалась я, потому что «ты меня довела до тона».

— Конкретнее.

— Лавров был у тебя ночью.

— Да.

Пауза.

Он явно ждал оправданий. Не получил. Теперь перестраивается.

— Ты с ним спишь?

Мне хочется рассмеяться. Не весело. Сухо. Вот у мужчины патентная заявка любовницы, страховка, подложенный контейнер, дочь, которой он причинил боль, деньги на фирме Вероники. А главный вопрос — сплю ли я с Андреем.

Мужская картина мира иногда держится на одной простыне.

— Это больше не твое дело.

— Ты моя жена.

— По документам. Там же, где у нас сейчас раздел имущества, претензии и заявления.

— Ты уже пустила его в нашу постель?

Вот тут я медленно выдыхаю.

Если бы он сказал это вчера, я бы сбилась. Начала бы объяснять, что ничего такого, что дочь дома, что документы, что юрист. Сейчас нет. Сегодня мне уже прислали фото и попробовали ткнуть в дочь. Мой лимит стыда за чужую мерзость закончился.

— Олег, послушай внимательно. Моя постель больше не «наша». Моя квартира больше не «наша». Моя жизнь больше не «наша». Если я захочу мужчину, я не буду согласовывать это с человеком, который привел любовницу в мою пекарню.

Тишина.

Тяжелая.

— Ты стала другой, — говорит он.

— Нет. Я просто перестала быть удобной.

— Это Лавров тебя так настроил?

— Ты. Вероника. Три миллиона двести. Блокнот. Алиса в таблице. Страховка. Патентная заявка. Хочешь, продолжу списком?

Он молчит.

Потом вдруг говорит:

— Вероника меня обманула.

Ах вот мы куда.

— Поздравляю. Теперь у нас с тобой есть общая тема для беседы с юристами.

— Марина, я могу помочь вернуть знак. И деньги.

— Тогда помогай через документы.

— А если я скажу, что хочу всё вернуть назад?

Я смотрю на стену в прихожей. Там висит семейная фотография пятилетней давности. Алиса между нами, я улыбаюсь, Олег держит руку у меня на плече. Красивая картинка. Нормальная семья. Если не знать, сколько в этой нормальности было молчания, обесценивания и моего вечного «ладно».

— Я скажу, что назад больше нет, — отвечаю.

— Ты сейчас злишься.

— Да. И еще я думаю, читаю, подписываю, фиксирую, работаю и впервые за много лет слышу себя. Злость мне не мешает.

Отключаюсь.

Сразу приходит новое сообщение от неизвестного номера:

«Смелая. Хорошо. Тогда завтра город увидит не только фото Лаврова у подъезда. У нас есть кое-что вкуснее».

Я смотрю на экран.

И почему-то улыбаюсь.

Не потому, что не страшно. Страшно. Но если человек пишет «вкуснее» женщине, у которой пекарня, он сам напросился.

Пересылаю юристу и Андрею.

От Андрея приходит:

«Я вижу у подъезда серую машину. Номер сфотографировал. Водитель ушел, но рядом камера магазина. Утром поднимем».

Вот значит как.

Стоял не зря.

Я подхожу к окну, отодвигаю штору. Внизу под фонарем действительно стоит серая машина. Андрей рядом со своей. Телефон у уха. Поднимает голову, будто чувствует взгляд.

Видит меня.

Не машет. Не делает жестов. Просто стоит.

А у меня в груди становится тепло.

Неправильно тепло.

Очень.