Глава 69

Артем

Я выхожу из лифта и на секунду забываю, как дышать.

Это даже не крыша. Это картинка из головы человека, который слишком много думал о счастье и в итоге решился воплотить его в реальность. Мягкий свет гирлянд завораживает, будто кто-то аккуратно развесил звезды так низко, чтобы до них можно было дотянуться рукой. Свет теплый, живой. В центре – стол. Белоснежная скатерть, идеальная сервировка, огоньки отражаются в стекле бокалов. Все выглядит не просто красиво. Все выглядит продуманно до мелочей.

Я машинально оглядываюсь, проверяя, все ли на своих местах. Музыкант готов. Фотограф незаметен. Именно так, как я просил. Официанты держатся на расстоянии. Пледы аккуратно сложены. Все готово.

Я смотрю на Мию и в этот момент понимаю, что все остальное – просто декорации.

Она идет вперед. Кажется, у нее перехватывает дыхание. Я вижу это замирание, которое невозможно сыграть. Вижу, как она оглядывается, будто боится спугнуть момент. И когда она шепчет мое имя, я понимаю, что сделал правильно. Все. Абсолютно все.

Начинает играть скрипка. Звук сразу попадает в самое сердце. Я подхожу к Мие, беру ее за руку. Мне важно, чтобы она чувствовала, что я рядом, я веду, я держу.

– Можно? – спрашиваю тихо, хотя по ее взгляду уже знаю ответ.

Она кивает. Мы начинаем танцевать. Медленно, спокойно, без попыток впечатлить движениями. Мне не нужно быть эффектным. Мне нужно быть надежным. Я чувствую ее ладонь, ее дыхание, ее тепло. Она кладет голову мне на плечо – и в этот момент все окончательно встает на место.

Где-то рядом щелкает камера. Я отмечаю это краем сознания и тут же отпускаю. Пусть. Если уж и сохранять моменты, то такие.

– Ты знаешь, какая ты сейчас? – говорю тихо. – Ты такая, ради которой хочется стараться еще больше.

Мия смеется, чуть смущенно, и я чувствую, как тепло расползается внутри меня.

Музыка постепенно стихает. Официанты появляются почти незаметно. Я отодвигаю для нее стул, помогаю сесть, укутываю пледом. Все это – не жесты ради жестов. Мне действительно важно, чтобы ей было комфортно. Важно, чтобы она чувствовала заботу.

Блюда выглядят безупречно. Я вижу, как у Мии загораются глаза, и понимаю, что снова угадал.

– Я хотел, чтобы тебе было хорошо, – говорю честно.

– Мне так хорошо, что даже страшно, – отвечает она.

Я улыбаюсь.

Мы ужинаем медленно. Я ловлю каждое ее движение, каждый взгляд. Говорю комплименты. Про то, как она улыбается. Как держит бокал. Как у нее меняется выражение лица, когда она по-настоящему расслабляется. И я вижу, что Мия слышит. Она принимает. Ловит каждое слово.

Она счастлива. И это делает счастливым меня.

Когда официант убирает тарелки и говорит про особый десерт, я чувствую, как внутри все собирается в тугой узел. Сердце начинает биться быстрее. Я улыбаюсь, но напряжение все равно прорывается – я знаю, она это замечает. Я готов. Я абсолютно готов. Но все равно волнуюсь, как мальчишка.

Я предлагаю потанцевать еще раз. Она сразу соглашается.

Мы снова рядом. Музыка становится фоном. Я наклоняюсь первым. Медленно. Даю Мие выбор. И она отвечает. Наш поцелуй мягкий, теплый, настоящий. Без давления. Без спешки. Я чувствую, как она откликается, как исчезает все лишнее. Есть только мы.

– Я хочу, чтобы ты запомнила этот вечер, – шепчу я ей.

И я верю, что она запомнит.

Когда музыка стихает и официант приглашает к столу, я понимаю, что момент настал. На столе – серебряная крышка. Под ней – десерт. И кольцо.

Я дышу чуть быстрее обычного. Смотрю куда-то мимо, собираюсь. И именно в этот момент раздается звонок.

Телефон Мии.

Я смотрю на нее.

– Не бери… пожалуйста, – шепчу.

Она кивает. Но я вижу, как все меняется. Будто внутри нее что-то выключили. Она все равно тянется к сумочке.

Я смотрю, как она отходит к краю крыши, как отвечает. И сначала не понимаю ничего. Но я вижу, как бледнеет ее лицо, как напрягаются плечи, как она хватается за металл, будто мир под ногами стал шатким.

Я не слышу слов. Но я вижу состояние. Что-то случилось. Очень серьезное. Мия будто здесь и не здесь одновременно.

– Мия… – говорю я и подхожу к ней.

Вся эта сказка вокруг не исчезает. Она просто отступает. Как декорации, которые больше не имеют значения.

Я не задаю вопросов. Не сейчас. Я просто подхожу к столу, забираю кольцо и сжимаю его в ладони.

Этот момент подождет...

Я веду машину осторожно, слишком осторожно для пустой ночной дороги. Руки на руле максимально напряжены, но я не ослабляю хватку. Кажется, если я хоть немного отпущу контроль, то все рассыплется.

Мия сидит рядом. Напряженная, тихая. На ней буквально нет лица. Щеки побледнели, губы сжаты в тонкую линию, взгляд устремлен вперед, куда-то туда, где уже нет меня, машины, города.

Она держится. Но мне все равно тяжело. Потому что это не спокойствие. Это последнее усилие. Когда человек не падает не потому, что сил много, а потому что нельзя упасть.

– Все будет хорошо, – говорю я мягко.

Она кивает. Даже не поворачивается ко мне.

– Я знаю.

Ее голос удивительно собранный. Слишком собранный. Такой бывает у людей, которые боятся открыть рот слишком широко, чтобы из него не вырвался крик.

Я бросаю на нее быстрый взгляд и тут же снова смотрю на дорогу. Если я буду смотреть на Мию дольше, то сорвусь. А мне нельзя. Сейчас нельзя.

В голове Мии, я уверен, крутится одно и то же. Что могло случиться?.. Почему врач не сказал?.. Почему «не телефонный разговор»?.. Почему срочно?..

Я знаю этот официальный тон. Я слышал его раньше. В кино. В жизни. В ситуациях, где за сухими словами прячется что-то страшное.

И именно поэтому я не имею права сейчас быть честным с Мией до конца. Потому что честность выглядит так: его сильно избили, ударили по голове, могло быть внутреннее кровотечение, мог быть отек мозга, мог сорваться тромб, могло быть что угодно.

Эти мысли вспыхивают одна за другой, как аварийные сигналы. Я пытаюсь успокоиться. Сжимаю зубы. Дышу глубже.

– Мия, – начинаю я, подбирая слова. – Знаешь… врачи часто перестраховываются. Даже если все стабильно.

Она чуть заметно вздрагивает. Значит, слышит. Значит, она еще со мной.

– Он… – она делает паузу. – Он был в сознании, когда ты его видел?

Я киваю, хотя она смотрит вперед.

– Да. Он говорил.

Это правда. Не вся, но правда.

– Значит… – она сглатывает. – Значит, он сильный.

– Очень, – подтверждаю сразу. – И молодой. У таких организм борется до последнего.

Я слышу собственный голос и удивляюсь, как ровно он звучит. Внутри у меня все клокочет, но снаружи – спокойствие. Все ради нее. Только ради нее.

Мия молчит. Смотрит в окно. Город проносится мимо. Фонари, вывески, редкие машины. А я думаю о том, что совсем недавно мы танцевали под гирляндами, и в мире не было ничего страшнее остывающего глинтвейна.

Как быстро все может рухнуть.

– Мне кажется, – продолжаю я, – если бы было что-то критичное… они бы сказали. Или уже делали бы операцию. А так… им просто нужно, чтобы ты была рядом.

Я сам не знаю, верю ли в это. Но Мии нужно во что-то верить.

Она наконец поворачивает ко мне голову. Медленно. Будто это движение дается ей с усилием.

– Ты правда так думаешь?

Вот он. Этот вопрос.

Я смотрю ей прямо в глаза.

– Да, – говорю твердо. – Я правда так думаю.

Мия выдыхает. Ее плечи чуть опускаются.

Она держится. Все еще держится.

Я протягиваю руку и накрываю ее ладонь своей. Она холодная. Я слегка сжимаю пальцы, даю понять, что я здесь, что я никуда не делся.

Мия не отдергивает руку. И для меня это сейчас самое важное.

Я смотрю на дорогу и молюсь. Не вслух. Про себя. О том, чтобы этот мальчишка оказался крепким. О том, чтобы Мия не сломалась. О том, чтобы мне хватило сил.

Фары выхватывают впереди здание больницы. Белое, слишком яркое, слишком реальное.

Я притормаживаю.

– Мы приехали, – говорю тихо.

Мия кивает.

Я вижу, что она собирается перед тем, как выйти из машины и шагнуть туда, где уже нельзя будет притворяться, что все под контролем.

Мы врываемся в больницу.

Запах стерильный, резкий. Свет холодный, безжалостный, такой, который не оставляет места надежде. Здесь все настоящее.

Мия вырывается вперед. Я едва успеваю за ней. Она подходит к стойке регистратуры так резко, будто боится, что если замедлится хоть на секунду, случится непоправимое.

– Мне звонили, – говорит она. Голос срывается, но она держится. – Сказали срочно приехать. Мой сын. Кирилл. С ним что-то случилось.

Девушка за стойкой поднимает глаза. Молодая. Спокойная. Слишком спокойная.

– Присядьте, пожалуйста, – отвечает она ровно. – Врач скоро выйдет.

И все.

Ни тени сочувствия. Ни одного лишнего слова. Как будто речь идет не о живом человеке, а о забытых документах.

Я чувствую, как подскакивает сердце, ударяется о ребра.

Присядьте?

Мия не отступает.

– Пожалуйста… – голос дрожит сильнее. – Скажите мне хоть что-нибудь. С ним все хорошо? Он жив? Это мой мальчик…

Девушка не меняется в лице.

– Все вопросы вы сможете задать врачу, – повторяет она. – Присядьте.

Я смотрю на нее и уже готов взорваться. Мне хочется сказать что-нибудь резкое. Жесткое. Хочется спросить, как можно быть такой холодной, когда перед тобой мать. Я подхожу к ней. Но тут же останавливаю себя. Потому что понимаю, что в таком месте нельзя быть мягким. Здесь нельзя пропускать через себя боль каждого. Если начать – сломаешься за неделю. А они должны работать. Должны принимать решения. Должны быть собранными, когда вокруг крики, слезы, истерики.

Холодный ум. Спокойствие. Рациональность.

Я делаю вдох. Медленный. Глубокий.

Мия отступает. У нее просто заканчиваются силы. Я вижу, как у нее подрагивают губы, как она отворачивается, чтобы не разрыдаться прямо там, у стойки.

Она садится на край стула. Будто готова вскочить в любую секунду.

И вот тогда я слышу это. Тихий, сдавленный всхлип.

Я подхожу к ней сразу. Сажусь рядом, обнимаю, прижимаю к себе. Она утыкается лбом мне в грудь, и я чувствую, как дрожит ее тело. Так плачут, когда уже нет сил.

– Тш-ш, – шепчу я и глажу ее по спине. – Я здесь. Ты не одна. Слышишь?

Она кивает, но всхлипы не прекращаются.

– Они… – выдыхает она. – Почему они не могут просто сказать?..

Я закрываю глаза на секунду.

– Потому что не имеют права, – отвечаю тихо. – И потому что врач сейчас выйдет. И он скажет все. Все будет хорошо.

Я не знаю, будет ли это «хорошо». Но мне нужно, чтобы она за что-то держалась.

Внутри меня поднимается настоящий страх. Не абстрактный. Не киношный. Живой. Я представляю Кирилла на больничной койке. Трубки. Аппараты. Закрытые глаза. Представляю слишком ясно.

Я пытаюсь стереть с головы эти картинки.

Я сильный. Я должен быть сильным.

Проходит минута. Может, две. Может, вечность. Время здесь идет по-другому.

И вдруг я слышу шаги.

Поднимаю голову первым.

Врач. Спокойный. Собранный. Внимательный, но без лишних эмоций. Он смотрит прямо на нас.

– Вы уже здесь, – говорит он. Не вопрос. Констатация. – Тогда пройдемте.

У меня внутри все сжимается.

Мия резко поднимается. Я чувствую, как она крепко, почти до боли, сжимает мою руку. Пальцы холодные, напряженные.

Я сжимаю в ответ.

Я здесь. Я не отпущу.

Мы идем за врачом по коридору. Он идет чуть впереди, не оборачиваясь. Мия рядом со мной. Я чувствую, как она нервно дышит.

Я готов наорать на всех за тишину, за ожидание. И в то же время заставляю себя идти ровно, спокойно, не показываю ни страха, ни ярости. Потому что Мие сейчас хуже.

Мия держит меня за руку так, будто боится, что если отпустит, все окончательно рассыплется. Она идет, глядя прямо перед собой, почти не моргая.

Врач останавливается у двери.

Обычная дверь. Ничего особенного. Белая. С номером.

Становится еще страшнее. Потому что за этой дверью – ответ на все.

Врач берется за ручку, открывает дверь. Я вхожу и замираю.

Кирилл сидит на кровати. Живой. С чуть бледным лицом, с бинтом на голове, но сидит. Не лежит неподвижно. Не подключен к аппаратам. Он смотрит прямо на нас и улыбается.

– Мам, – говорит он. Голос чуть хриплый, но уверенный. – Я так соскучился.

Мия вырывает руку из моей ладони и бросается к нему. Она падает прямо на колени у кровати. Обнимает сына, прижимается лицом к его животу, к его рукам – куда дотянется. И начинает плакать.

Не тихо. Не сдержанно. Она рыдает. Так плачут только после кошмара, который почти стал реальностью. После раздирающего страха, который сидел внутри и грыз, грыз, грыз.

– Мальчик мой… – шепчет она сквозь слезы. – Кирюша… Господи…

Кирилл неловко обнимает ее, гладит по голове.

– Мам, ну ты чего, – говорит он растерянно. – Все нормально же…

Я стою чуть в стороне и чувствую, как у меня подкашиваются ноги.

Я выдыхаю. Кажется, будто до этого я вообще не дышал.

Врач закрывает дверь.

– Ваш сын боец. Настоящий. Он справился, – говорит спокойно, с теплой интонацией.

Мия даже не поднимает головы. Она просто кивает и продолжает плакать.

– У него была серьезная травма, – продолжает врач. – Но динамика хорошая. Память начала возвращаться. Он помнит, кто он, где учится, кто его родители. Ориентируется во времени и пространстве.

Я вижу, что плечи Мии дрожат сильнее.

– Есть провалы, – добавляет врач. – Некоторые моменты из детства пока не восстановились. Но это не редкость. С большой вероятностью они вернутся позже. А если нет, то с этим тоже можно жить.

Мия всхлипывает громче и прижимается к Кириллу еще крепче, будто боится, что его снова могут у нее забрать.

Я подхожу ближе. Медленно. Осторожно. Кладу ладонь ей на голову, глажу по волосам. Они мягкие, чуть растрепанные. Мия вся дрожит. Это не горе. Это откат.

Кирилл смотрит на меня. Внимательно. Изучающе.

– Вижу, вы уже познакомились, – говорит он без агрессии, даже с любопытством.

Мия поворачивает ко мне голову. Глаза красные, но при этом живые. Она смотрит на меня, будто только сейчас вспоминает, что я здесь.

– Мы… – начинает она, но голос срывается.

Я понимаю, что сейчас не ее очередь говорить.

– Мы познакомились раньше, – спокойно говорю я, глядя на Кирилла. – Еще до того, как я увидел тебя.

Кирилл приподнимает бровь.

– Да? – тянет он. – Интересно.

Я улыбаюсь. Немного нервно, но искренне.

– Случайно, – продолжаю я. – Очень глупо и очень правильно одновременно. Я просто увидел твою маму… и все.

Мия резко выдыхает, будто хотела что-то сказать, но не успела.

– Я влюбился в нее с первого взгляда, еще тогда, – говорю я прямо. Без пафоса. Без игры. – Но, если честно, только сегодня понял, как мне повезло.

Кирилл смотрит то на меня, то на Мию. Потом улыбается.

– Ну… – говорит он. – Вы вроде нормальный.

Мия смеется сквозь слезы. Тихо. Но смеется.

Я снова глажу ее по волосам. Внутри у меня не эйфория, не восторг, а облегчение.

Я успеваю перевести дыхание, почувствовать, как напряжение в комнате понемногу спадает, когда Кирилл вдруг снова приподнимает бровь и смотрит на меня уже не как на чужого взрослого, а как на мужчину, который слишком сильно приблизился к его маме.

– Я вообще-то, – говорит он с деланной серьезностью, – не позволю дурить ей голову.

Мия смотрит на сына.

– Кирилл…

– Нет, мам, – перебивает он ее. – Я серьезно. Если ты влюбился, – он смотрит прямо на меня, – значит, все по-взрослому. Кольцо, предложение.

Я на секунду замираю. А потом улыбаюсь. Потому что внутри у меня вдруг становится удивительно спокойно.

– Кирилл, – Мия шикает на него, смущенная, растерянная, – прекрати…

– Вообще-то… – говорю я и чувствую, как у меня слегка пересыхает во рту. – Уже.

И достаю кольцо.

Все в комнате будто замирают. А Мия смотрит на меня так, словно я только что нарушил законы физики. Потом ее взгляд падает на коробочку. Потом снова на меня. В глазах шок и слезы, которые так и не успели высохнуть.

– Артем… – шепчет она и медленно поднимается.

Я опускаюсь на одно колено.

Пол больничной палаты холодный, но мне все равно. Я сейчас практически ничего не чувствую, кроме любви к Мие. Кроме этого момента.

– Мия, – начинаю я и понимаю, что голос у меня предательски дрожит, но останавливаться не собираюсь. – Я не планировал, что сделаю это вот так. Здесь. Сейчас. Я хотел крышу, небо, музыку, огни. Но, знаешь, – усмехаюсь, – кажется, жизнь решила, что декорации никому не нужны.

Я смотрю ей прямо в глаза.

– Я встретил тебя случайно. И влюбился не потому, что мне было одиноко. А потому, что ты настоящая. Потому что ты умеешь любить и заботиться. Потому что ты – та женщина, рядом с которой хочется быть сильным. Не казаться. Быть.

Мия прикрывает рот ладонью. Она снова плачет, но это совсем другие слезы.

– Я хочу просыпаться рядом с тобой. Возвращаться к тебе. Строить с тобой дом. Строить жизнь. Я хочу быть рядом с тобой всегда. Если ты позволишь.

Я делаю паузу. Перевожу взгляд на Кирилла.

– Но прежде чем спросить тебя, – говорю я Мие, – я хочу спросить его.

Кирилл выпрямляется.

– Кирилл, – говорю я серьезно. – Ты не против, если у тебя будет отчим?

Он долго смотрит на меня.

– Я подумаю, – говорит он и делает паузу, от которой у меня внутри все сжимается. – Хотя… – он вздыхает. – Ничего не имею против человека, который спас мне жизнь. Особенно когда мой родной отец забил на все.

Он пожимает плечами.

– Так что… норм.

У меня образуется ком в горле.

Я снова смотрю на Мию.

– Мия, – тихо говорю я. – Ты станешь моей женой?

Она издает милый звук. Не то всхлип, не то смех, не то писк.

– Стану, – говорит она, не раздумывая. – Конечно, стану!

Я надеваю ей кольцо на палец. Пальцы у нее все еще дрожат. Я поднимаюсь, обнимаю ее, целую. Нежно, крепко. И слышу щелчок.

Кирилл. Он держит телефон.

– На память, – говорит он с ухмылкой.

Мия смотрит на кольцо. Крутит рукой, любуется.

– Оно… – Мия улыбается сквозь слезы. – Оно волшебное.

Потом морщится.

– Только какое-то… липкое.

Я смеюсь.

– Это потому, – говорю я, – что оно было в том самом десерте.

Она смеется. Но через пару секунд улыбка исчезает.

– Прости, – говорит она вдруг. – Что все так… скомканно. Крыша, скрипач, фотограф…

Я качаю головой.

– Все получилось идеально, – отвечаю я. – А фотограф у нас есть.

Я подмигиваю Кириллу. Он тут же что-то нажимает в телефоне. Из динамика льется скрипка.

Я протягиваю Мие руку.

– Потанцуем?

Она кивает. Мы танцуем прямо в палате. Медленно. Неловко. Волшебно.

И я точно знаю, что лучше этого момента у меня в жизни еще не было.