Глава 36

— Нам давно пора поговорить. Тебе не кажется, Вера, — идет плавной походкой к моему столу.

Садится в кресло, закидывает ногу на ногу.

Признаться, когда я услышала, о возвращении Гади, мне почему-то казалось, что она будет выглядеть неплохо. По крайней мере гораздо моложе своего возраста.

Сейчас же передо мной сидит скелет, обтянутый кожей.

Она худа. Очень. До неприличия. Впалые щеки, под глазами темные круги, которые не скрывает добротный слой тональника. Глаза выглядывают из черных впадин. В них нет былого огня, озорства, блеска.

Все же Надежда была очень симпатичной в то время. Сейчас даже по взгляду ее сложно узнать. Скулы сильно выпирают. Нос кажется очень длинным из-за худобы. Брови четко подведены, но очень темно, что режет глаз.

Губы у нее явно больше, чем в молодости, блестят, как два раздутых слизняка.

Былые русые волосы сейчас цвета воронова-крыла с синим оттенком, что накидывает ей еще пару лет. Волос на голове у нее очень много. Длиннющих. Явно наращенные. До ягодиц достают. При ее худобе они смотрятся жутковато.

На Гаде голубое платье до колен, оно обтягивает ее сухую фигуру, так, что можно ребра посчитать. Ноги такие худые, что закрадывается мысль, как они не ломаются. Коленки торчат. Груди вообще нет. Абсолютно плоская. Хотя если память не изменяет, в молодости она отличалась неплохими формами.

Я, конечно, не мужчина, но, в голове набатом звучит вопрос: «Что он в ней нашел?».

Нет, не из ревности.

Я реально не понимаю.

— Не кажется, — отрезаю.

От нее исходит неприятный запах, духи смешанные непонятно с чем.

Дикое желание заткнуть нос рукой.

— Я понимаю, твое состояние, Вер. Поверь, мы с Мишей не ожидали, что все так получится. Я просто сказала ему про дочь. Не могла молчать. Он же должен был знать правду, — взмахивает худущей рукой, замечаю, как покачивается свисающая кожа.

Истонченная, пергаментная, сухая.

— Надежда, меня не интересуют подробности. Покинь мой кабинет, — смотрю в сторону.

Мне неприятно на нее смотреть.

Не из-за Миши или прошлого.

Она вызывает у меня жуткие эмоции, хочется держаться от нее дальше, даже не дышать одним воздухом. Весь ее вид вызывает неприятие.

— Я понимаю, тебе больно. Но я с этой болью жила всю жизнь. Отец отдал меня замуж за монстра. Мой муж издевался надо мной. Ты даже не представляешь, что я пережила, — достает из сумочки салфетки, прикладывает к уголкам глаз. Всхлипывает. — Какие издевательства терпела. А сделать ничего не могла. Они… они… угрожали, что расправятся с Мишей. Они знали мое слабое место и все эти годы били по нему.

— Ты пришла услышать мои сожаления? — выгибаю бровь.

— Я уже махнула на себя рукой. Понимала, что ничего хорошего в жизни не будет, — она будто не слышит мою реплику. Продолжает говорить, — Радовалась, что дочь смогла частично от этого оградить, дать ей образование, обеспечить. А я… я просто существовала, храня в душе любовь к Мише. Я не могла его не любить… Воспоминания о нашей любви держали меня на плаву, помогали выжить.

— Ты кабинетом ошиблась. Это все может быть интересно Михаилу. Ему рассказывай. Мне это зачем?

— И вот прожив в таком состоянии практически всю свою жизнь, я встретила Мишу два года назад. Не смогла я молчать. Хотя очень боялась. Мой муж — это монстр. Он мне так и не простил, что взял в жены беременную от другого, из-за договора с моим отцом. Хоть я и родила ему сына. И он мальчика к рукам прибрал. Воспитал под себя. Ты не представляешь, как тяжело смотреть, как твой сын, твоя кровиночка, превращается в подобие отца, — она протяжно всхлипывает.

— Надежда, еще раз повторяю, если ты решила тут устроить жалостливую истерику, ты ошиблась дверью, — отвечаю сухо.

Поднимаюсь с кресла. Подхожу к окну.

— Я развелась год назад. Любовница забеременела от моего мужа. Он бросил меня ради нее.

— Поздравляю. Где выход ты знаешь.

— С Мишей… я его останавливала. Говорила, что это неправильно. Но мы не смогли противостоять своим чувствам. Вер, я пришла, чтобы ты поняла нас. Чтобы не держала зла. Да, мы не были подругами в прошлом. Но… я многое переосмыслила за свою нелегкую жизнь. Прости нас. Давай, как-то попытаемся наладить общение, — по щекам катятся слезы, оставляя некрасивые дорожки на тональнике. Капли блестят и на естественно длинных ресницах.

И взгляд лани.

Только этот взгляд был применим раньше. Сейчас же это выглядит трагикомично.

Уже собираюсь вызвать охрану, чтобы ее проводили, как двери в мой кабинет распахиваются.

На пороге Алена и Илья.

— Кто это, мам? — дочь нахмурив брови, разглядывает мою гостью.

— Аленушка, здравствуйте, — расплывается в улыбке Надежда. — Я вас видела на фото, ваш папа показывал. Рада познакомиться.

— Это Гадя? — дочь отшатывается.

— Надежда, — поправляет с нажимом.

В этот момент что-то мрачное мелькает в ее взгляде. Но она быстро это прячет.

— Так, неуважаемая, на выход, — Илья показывает ей рукой на дверь.

— Зачем вы так? Я с миром, — ноет.

— Уносите свой тощий зад, и чтобы духу вашего мы больше тут не видели! — Илья наступает на нее.

— Молодой человек, где ваши манеры? — всплескивает руками.

Илья же берет ее за руку, и тащит к выходу, выталкивает из кабинета, так что Гадя поскальзывается на огромных каблуках. Дальше слышу грохот, и Илья захлопывает дверь.