Глава 52

Владимир

Отхожу от двери. Пошатываюсь, как пьяный.

Неужели все?

Неужели я не смогу достучаться до нее?

Делаю несколько шагов. Останавливаюсь – сердце сдавливает вполне ощутимой физической болью.

Душу выворачивает.

Что же я не так сказал?

Растерянность.

Впервые в жизни я не знаю, что делать дальше.

Просто какое-то отупение.

Не могу отпустить ее. Не могу отказаться от нее, от семьи – понимаю это отчетливо, абсолютно ясно, но и… подступиться тоже не могу.

Она не дает мне шанса. Не слышит никаких слов. А я ведь стараюсь быть искренним, делаю первые шаги.

Поднимаю руку, сжимаю пальцы в кулак и с силой разрубаю воздух.

Хочется разломать что-то. Разрушить, раскурочить – выпустить ярость.

Вскидываю голову и ухожу, пока не натворил дел.

Бреду до машины словно во сне. Сажусь за руль. Завожу.

Из динамиков льется какая-то музыка – не слышу и не вижу ничего.

Надо ехать домой к маме. Ужинать как-то, спать ложиться.

Набираться сил и вновь действовать, но… Сейчас я полностью опустошен. Словно полководец, который проиграл генеральное сражение.

Твою мать, и тоскливо-то как! Аж выворачивает наизнанку.

Ну неужели мне всю жизнь расплачиваться за эту дурацкую интрижку? Неужели из-за этой ерунды жизнь пойдет под откос?

Приезжаю к маме, открываю дверь своим ключом.

– Володя? – зовет мама и выходит в прихожую.

В гостиной работает телевизор, теплый свет льется из проема, а мне… мне становится еще более тоскливо.

– Что случилось, сынок?

– Ничего, мам, все нормально.

Всплескивает руками.

– Да на тебе лица нет.

Больше всего не люблю эти мамины глаза – в них жалостливое беспокойство. И это выражение меня с детства пугает – она смотрела также, когда я болел. А я очень не хотел расстраивать маму и всячески старался делать вид, что мне лучше, чем есть.

Годы прошли, а привычка осталась.

– Да ничего, мам. Правда, – прячу глаза.

– Домой ездил?

Ничего-то от нее не скроешь.

Вздыхаю и киваю.

– И что она?

Молчу. Скидываю обувь, вешаю пальто – стараюсь выиграть время.

– Не молчи, сынок.

– Ну а что сказать, мам? Уж, наверное, я бы не с таким лицом пришел, если бы мы нормально поговорили…

Раздражение выплескивается на ни в чем не повинного человека – маму. Она точно не виновата в моих неудачах.

– Что ж она, даже выслушать тебя не хочет?

Молчу.

Не хочу этого разговора. Ничего не хочу. Выпить только.

– Совсем она о семье не думает, – продолжает мама и шлепает на кухню.

Включает свет, ставит тарелку на стол.

Сажусь, взъерошиваю волосы пятерней.

Голова раскалывается и… выть хочется от безнадеги.

– Ну как так можно? Не понимаю, – достает половник и наливает суп. – Семья ведь все-таки…

– Мам, – устало перерываю ее, – давай не будем.

– А что не будем? Что не будем? Разве я не права.

Голова пылает. Обхватываю ладонями пульсирующие виски.

– А я тебе скажу прямо, сынок…

Не надо мне ничего говорить… Мне надо понять, додумать, прочувствовать…

– Гордыня это! Я человек старой закалки. Пожила, людей видела – гордыня это как есть. Разве я не права?

Не хочу даже отвечать…

– Нет, мам, – неожиданно сам для себя произношу, – не права.

Мама замирает с половником в руке. Оборачивается.

– Это… это... – не могу выразить словами то, что чувствую. – Это, мам, не гордыня и не обида.

– Да как ты можешь так говорить сынок! – капли супа разлетаются по кухне незамеченными. – Ты оступился, ты мужчина. А она – женщина. Это женская мудрость и умение – семью хранить. Мужа беречь, а она что? Чай, не девочка – соображение должно быть…

– Прекрати, мам, – поднимаю лицо и встречаюсь с ней взглядом. – Не говори о ней так. Нет на ней никакой вины, слышишь?

Боль концентрируется где-то в верхней части головы, привнося необычайную, жесткую ясность в мысли.

– В чем же ее вина, если это я сломался?

Мама непроизвольно прижимает половник к груди и испуганно смотрит.

Не понимает.

Как и я не понимал еще час назад.

– Она ребенка нашего потеряла, – подаюсь вперед.

И говорю это не маме.

Говорю это себе.

– Понимаешь? Потеряла нашего ребенка, а что сделал я?

– Такое бывает, сынок. На все воля Божья. Ты-то в чем виноват?

– В предательстве, мам. Я предал ее. В самый тяжелый момент нашей жизни я ее предал. Ушел уже тогда, когда вроде и был рядом.

– Да что ты такое говоришь, Володя? Она же тебя сама выгнала! Она! Не ты…

– Нет, мама, – поднимаюсь и подхожу к маме вплотную. – Но и это не самое страшное.

Улыбаюсь горько, а в горле ком. Я, здоровый взрослый мужик, стою со слезами на глазах.

– А что? – шепчет мама.

– Я хуже Иуды, – отвечаю. – В своей слабости я ее обвинил. Добил после предательства, понимаешь?

Мама замирает.

По глазам вижу, что старается понять, но… материнская любовь сильнее.

Она простила бы мне что угодно. И это правильно.

А вот Вера не простит. И это тоже правильно.

– Мам, я тебя очень люблю. Но не говори о Вере никогда плохо. Ее я тоже очень и очень люблю.

Разворачиваюсь и у порога бросаю через плечо:

– Я не буду есть, мам.