Глава 4

ВИКТОРИЯ

Галина выходит из подъезда спустя пятнадцать минут. Чеканным шагом преодолевает несчастных пять метров, рывком откатывает дверь в сторону и с шумным «Хлоп!» ставит чемодан в салон.

– Михалыч, иди-ка, дружочек, выкури на улице сигаретку, нам тут с Викторией Владимировной нужно один важный момент обсудить, – произносит командным голосом, не подразумевающим размышлений или того пуще – отказа.

– Конечно, Галина Михайловна, – тут же кивает мужчина. Отклонившись к пассажирскому сидению, он открывает бардачок и вытягивает оттуда новую пачку. – Покурить – это я с большим удовольствием.

– А вот последнего, будем считать, что я не слышала! – грозит Соболева ему пальцем. – Кури, Леонид, но без удовольствия!

– О, как?!

– А ты думал? – отвечает она строго.

Я даже из пучины кипящей внутри боли выныриваю, чтобы на этих двоих посмотреть. Чудные оба, однако.

– Забыл, что я тебя от этой пакости отучаю?! – приподнимает бровь подруга.

– Да что вы, Галина Михайловна! – вскидывает Михалыч руки вверх. – Помню, конечно. Как такое забудешь?!

– Ладно, иди.

Водитель кивает и шустро покидает салон. Захлопывает за собой дверь и отходит в сторону, практически до следующего подъезда.

– Вика, – обращается Галя ко мне.

Она, наоборот, забирается в карету и, заняв место напротив, обхватывает мои сцепленные в замок ладони своими.

Только в этот момент понимаю, как у меня пальцы заледенели, а саму потряхивает.

– Я домой… – произношу, прочистив горло.

Но Соболева, не дослушав, обрывает.

– Даже не думай, что я тебя туда отпущу!

– Галюнь, я не смогу работать, хорошая моя, – пытаюсь объяснить ей мотив. – В голове будто вата. Никак не осознаю то, что видела…

– А ты не осознавай! – произносит она твердо. – Пусть дерьмо внутри немного уляжется, а мозг я тебе переключить помогу.

Хмыкаю нерадостно.

– Думаешь, у меня получится быть тебе полезной? Да я скорее напортачу.

– Пф-ф-ф… – отмахивается она. – Солнце моё, ты – самый крутой хирург этого города. К тебе из Питера ездят на консультации. Очередь на прием на пару месяцев вперед расписана. Да у тебя не нервы, стальные канаты. Десятичасовые операции выстаиваешь, хоть бы хны! С какого ляда ты напортачишь? Не смеши мои помидорки! Из-за какого-то пиздюка лапки складывать? Да хер на него забей, и дело с концом!

– Смеешься?

– Нет. Говорю, что думаю. Кстати, – резко меняет тему. – Мелкая твоя где?

Моргаю. Соображаю.

– Маришка у бабушки до понедельника.

– Супер!

– С чего вдруг? – настораживаюсь.

Соболевский энтузиазм еще в институте доставлял нам с Иринкой Федоровой кучу проблем. Галюня всегда была горазда на подвиги и на расправу с пиндюками.

В то время всех недостойных она называла именно так, через букву «н» внутри. Не хотела, чтобы бабушка, которая ее с детства воспитывала, ругала за мат и по губам шлепала.

Пиздюками пиздюки стали много позже, когда подруга вышла замуж, а спустя три года развелась.

Возвращаясь со смены на скорой, застукала благоверного на балконе соседки. Тот пытался спуститься со второго этажа, будучи в одних семейниках и носках.

И смех, и грех, и анекдот. В тот вечер муж соседки, дальнобойщик, на сутки раньше срока вернулся из поездки. Виталик спасался бегством от расправы. От медведя, как говорится, ушел, а от лисы нет. Ух, как его тогда Галюня знатно погоняла по кустам роз.

Дело было летом, не жара, пекло. А Виталик даже на развод спустя две недели пришел в одежде с длинным рукавом, царапины прятал.

– Потому что ты тоже, лапа моя, у бабушки будешь! – загадочно улыбается Соболева и следом подмигивает.

Хмыкаю.

– Какая ты бабушка, Галь? У тебя Пашке всего девять.

Имею ввиду ее сынишку.

– Ну, в перспективе, надеюсь, идеальная! – ухмыляется она.

Очень хитро ухмыляется.

Сильно подозрительно.

– Та-а-а-ак… – тяну, предчувствуя, что неугомонная моя дева что-то снова отмочила. – Рассказывай!

И знаете, что самое удивительное?

За нее я в этот момент переживаю больше, чем за себя и свою развалившуюся в дребезги семью. Потому что хорошо знаю подругу. Ради своих – а я на всю тысячу процентов своя, как и она для меня! – она все, что хочешь сделает, даже самую дичайшую дичь.

В том, собственно, и признается.

– Я твоему козлу таблетки дала. Давление действительно высокое, – говорит она хорошую новость. А следом шарашит плохой. – Но на этом не остановилась, Вик.

– Признавайся.

– Я ему «подводную лодку на грунте устроила».

– Галя, нет.

Обхватываю голову руками и тихо стону.

Это тихий ужас.

– Да. Он заслужил, – припечатывает подруга, считая себя абсолютно правой.

– Он нас уроет. Закопает живьем, – говорю ей без преувеличения.

– Пусть сначала в себя придет, – ухмыляется она улыбкой стервы.

– Мочегонное плюс снотворное? Я права?

– Ну еще и магния сульфат… – пожимает дева-воительница плечиками.

– Ма-а-а-а-ать, – тяну, пытаясь не захохотать истерически, – мало того, что он уснет и обоссытся…

– Так еще и обосрется, – добавляет она. – Я в вену укол делала. Для надежности.

– Это пипец!

– Его малолетней ссыкухе точно. Она ж без противогаза.

– После такого матрас менять.

– Я вангую, что и кровать тоже.

Переглядываемся.

– А если он на нас заявит в комиссию? – все же срываюсь на ржач.

– И в доказательство простыни им принесет? – вторит мне подруга. И тут же добавляет то, к чему я и сама прихожу. – Вряд ли, Викусь. Бардин не дурак, поймет, что, открыв рот, моментально не только на наш город серуном прославится, но и на всю область вместе с Северной столицей.