Глава 13

Я не ответила ему ни слова. Не потому, что мне нечего было сказать — наоборот, слишком многое стояло в горле, горькое, режущее. Просто в какой-то момент я поняла: любое слово, произнесённое сейчас, будет потрачено зря.

Мы уже всё друг другу сказали. Всё между нами уже кончено.

Алексей ещё что-то говорил — про то, что я веду себя слишком эмоционально, что нужно сохранять голову холодной, что «не время», что «надо подумать о дочери», что «мы просто оба устали»… Но его голос отлетал от меня, как от стеклянной поверхности.

Я посмотрела ему прямо в глаза — ровно, спокойно, почти без эмоций. И это спокойствие, кажется, вывело его из себя куда больше, чем вся моя предшествующая истерика.

Он замолчал первым — будто столкнулся с ледяной стеной, которую сам же построил.

Я отвернулась, молча прошла к нашей бывшей спальни и закрыла за собой дверь. Замок щёлкнул в оглушительной тишине, ясно давая понять, что сюда ему путь закрыт.

Я прошла к кровати и села на край — на ту сторону, что всегда была моей. И впервые за много лет почувствовала, что мне здесь тесно. Что этот дом — не мой дом. Что муж — не муж. Что жизнь… не моя.

Но слёзы не шли — странно. Казалось, что всё внутри застыло, превратилось в лёд.

За дверью вдруг раздался осторожный стук.

— Юля… Открой. Нам нужно поговорить.

Я закрыла глаза. Нет. Больше никаких разговоров, где он всё перевернёт. Где он будет объяснять, почему наша семья должна продолжать существовать ради его комфорта.

Я даже не подошла к двери.

— Я сплю, — бросила я равнодушно. — Потом поговорим.

Алексей продолжал осторожно скрестись, а я почувствовала, как в висках стучит что-то необузданное, злое. Но злость — как волна, она быстро откатывается, оставляя после себя влажный песок усталости.

Я прошла к зеркалу и расстегнула молнию на платье. Ткань с тихим шорохом сползла вниз.

И вдруг — я почувствовала аромат. Тонкий, пряный, тёплый. Аромат парфюма моего нечаянного ночного спасителя.

Он будто стоял рядом — воздухом, оставшимся на моей коже. Я провела рукой по плечу — медленно, нежно — и почувствовала, как тот самый запах еле слышно поднимается, будто оживает от движения.

Я вдохнула его в последний раз, потом сняла бельё и прошла в ванную. Шагнула под поток, и горячая вода накрыла меня с головой. С головы, с плеч, с груди стекало напряжение, злость, обрывки тяжелого дня и трудной ночи.

И медленно — очень медленно — уходил аромат Максима.

Он растворялся в воде, в пару, в шуме капель, но отчего-то от этого становилось только горче. Как будто я стираю то единственное, что придавало мне сил.

Мне снилось что-то странное. Сначала была привычная темнота под закрытыми веками. Потом — лёгкое движение, будто кто-то осторожно коснулся моей ладони. Я не вздрогнула, не отдёрнулась. Во сне я была такой тёплой, спокойной, живой. Не загнанной, не напряжённо-правильной, не ледяной, как меня назвал собственный муж.

Эта рука… Она легла в мою ладонь так естественно, будто всегда была там. Тёплая, уверенная, обхватывающая меня мягко, но крепко. Я чувствовала это тепло, оно доходило до самого сердца и заставляло его биться быстрее.

И когда я проснулась — это тепло ещё оставалось в моей ладони.

Потом реальность вернулась сердито и зло. Словно кто-то выдернул меня из воды и бросил на холодный камень.

Я открыла глаза — и сразу поняла, что сон был милосердием. А моя реальность — печальна. Всё, что произошло — не игра воображения. Я действительно видела то, что видела. И сказала то, что сказала.

Мой брак — действительно рухнул.

Я вышла на кухню, укутанная в халат, поставила турку на плиту, засыпала кофе, и молча наблюдала, как вода темнеет и начинает подниматься мягкой пеной.

Из гостиной послышалось сонное ворчание, потом шаги. Алексей появился в дверном проёме, помятый, небритый, с таким видом, будто ночь для него была мукой.

Он потёр поясницу и раздражённо буркнул:

— Спина отваливается… Чёртов диван. Ну что, где мой кофе?

В моей руке была горячая турка, аромат поднимался вверх густым, горьковатым паром — но внутри меня не было ни капли тепла для супруга.

— Твой кофе? — переспросила я удивлённо. — Алексей, я тебе не то что кофе… я тебе и стакана воды не налью.

— Всё ещё злишься? — он попытался улыбнуться.

— Я не буду больше о тебе заботиться, — сказала я холодно. — Ни по мелочи, ни по-крупному. Ни утром, ни вечером. Ни когда у тебя болит спина, ни когда у тебя очередной «кризис». Всё. Хватит. Хочешь кофе — вари его сам. Или залей кипятком растворимый.

Я поставила свою чашку на стол, даже не глядя на него, и сказала ровно, почти устало — так говорят, когда решение уже принято, и никакие эмоции его не изменят:

— И да, кстати… Пока я освободила спальню, ты можешь как раз собрать свои вещи.

Алексей аж подпрыгнул от возмущения.

— Ты с ума сошла? Почему я должен собирать вещи?

— Потому что ты должен съехать. Можешь начинать собираться прямо сейчас.

— Ты охренела? — прошипел он, подходя ближе, так, будто хотел нависнуть, подавить, загнать обратно в привычную тень. — Ты решила меня вышвырнуть?

— Я решила перестать жить в одном доме с человеком, которого больше не уважаю. Я не собираюсь больше ночевать с тобой под одной крышей. Так что да — собирай вещи.

— Да что это такое?! — он уже почти кричал. — Я что, мешок мусора, чтобы меня выкинули на улицу по твоему настроению?!

— Ты — взрослый мужик, — сказала я ледяным тоном. — Легко найдешь куда пойти. Можешь, кстати, заглянуть в гости к…

Но в этот момент в проёме появилась Милена в пижаме, и я запнулась.

— Вы что… опять ругаетесь? — спросила она удивлённо.

Да уж, второй раз за сутки после почти двадцати лет идиллии — это явный перебор. Я взяла себя в руки и кивнула ей приветливо.

— Доброе утро, дочь. Садись, я приготовила тебе завтрак.

Она недоверчиво оглядела нас, но всё-таки села за стол. После нескольких минут полной тишины, во время которых она с аппетитом поглощала свою овсяную кашу с ягодами, Милена сообщила нам:

— А я сегодня поеду сдавать внутренний экзамен. В мой университет.

И посмотрела на меня напряжённо, будто заранее ожидала криков, возмущений и истерики.

Я почувствовала, как внутри у меня всё сжалось. Я очень хотела ей возразить. Сказать, что она торопится, что она совершает фатальную ошибку, что всё это — протест, вспышка, порыв. У меня уже была заготовлена фраза — резкая, резонная, материнская.

Но я её проглотила.

Потому что спорить сейчас — значит продолжить ту же цепочку разрушений, которые тянулись за нами от вчерашней ночи. Я не хотела этого. Не могла.

Но Алексей, конечно, не удержался.

— Ты серьёзно? Туда ещё и отдельные экзамены надо сдавать? Ты хоть понимаешь, что делаешь? Это блажь, Милена! У нас всё уже было решено, а ты передумала за одну ночь!

— Я не за одну ночь передумала, — огрызнулась она. — Я давно думала. И говорила. Просто вы никогда меня не слышите!

— Не слышим? — Алексей вскинул руки. — Да мы тебе всю жизнь… да я… да ты…

Он запутался в собственном возмущении, срываясь на неё только потому, что не мог сорваться на меня. И мне это… резануло так яростно, что внутри что-то перевернулось.

— Алексей, хватит, — сказала я.

Он бросил на меня взгляд — предупреждающий, раздражённый.

— Если она решила поступать — пусть поступает, — добавила я спокойно. С таким спокойствием, которого у меня внутри не было, но я его всё равно откуда-то взяла.

— Так ты что же, «за» неё? — сказал он почти шепотом, но так, будто его ударили. — Вы что, сговорились обе? Решили меня со свету сжить?

— Я не «за». Но и не против. А ты против только потому, что злишься на меня, — сказала я тихо. — Но не надо срываться на ребёнка.

Милена вскинула на меня взгляд — удивлённый, растерянный, будто она впервые увидела меня в новом свете.

Алексей же… он будто подавился собственным воздухом. Его лицо перекосило от шока, от злости, от оскорблённого самолюбия. От того, что моя правда попала точно в цель.

— Я… я не срываюсь! — крикнул он в никуда, оправдываясь. — Я её отец! Мне не всё равно на её будущее!

— А мне — всё равно? — спросила я так спокойно, что его снова перекосило. — Но я не могу решать за неё. Пусть набивает свои шишки. Мы же с тобой набивали свои…