Глава 32. Она

Прошел месяц.

Осень потихоньку перевалила за середину, дни все короче, по вечерам уже чувствуются заморозки. Мы с Игорем привыкли к новому укладу жизни. Я все еще иногда не верю, что это происходит со мной, но Игорю удается напомнить о том, что я теперь — полноправная хозяйка в его доме.

Я уже не вздрагиваю от телефонных звонков, не думаю каждое утро, что что-то может разрушить этот уют.

Но вот однажды случается поздний вечер.

За окнами уже темно. Громко и уверенно кто-то звонит в домофон. Игорь открывает первым, я — следом.

На пороге — гости.

Причем, те, которых мы точно не ждали.

Перед нами Лариса. Ухоженная, ярко накрашенная, в дорогой одежде. Увешана золотом.

Возле ворот стоит новая красная машина, за рулем сидит молодой мужчина с нетерпеливой улыбкой.

Я знаю, из рассказов детей, что у Мирона с Ларисой проблемы начались, сразу после той трагедии. Мирон спивается, а Лариса этому не препятствует, но как будто даже поощряет. Иван много раз ругался с Ларисой по этому поводу, но отец сына всегда прогонял, и в итоге даже сын махнул рукой на отца. Иван больше не требует, чтобы мы спасали Мирона, чтобы дежурили по очереди…

Хочет катиться вниз по наклонной, пусть катится, таков был вердикт сына.

С Ларисой я, разумеется, никаких контактов не поддерживала.

— Чего тебе? — спрашиваю я.

В ответ она хохотнула:

—Приехала тебе кое-что вернуть. То, что было твоим. Забери его! — бросает прямо в лицо.

— Что? О чем речь? — не понимаю я.

— Мирона! Он мне больше не нужен! Вот, теперь это теперь твоя обуза!

— Ты сошла с ума?

Она смотрит в ответ снисходительно:

— Знаешь, я всегда тебе завидовала. Да, всегда. Особенно, когда ты жужжала о том, как ты счастлива в браке, какие у вас замечательные детки, а какая свекровь… Ах-ах-ах! Я позавидовала и захотела Мирона себе… Да, себе! — говорит она. — Хочешь узнать, как он решился на это самое, м?

— Не очень.

— А я хочу, чтобы ты узнала! — повышает она голос. — Я подавала ему знаки давным-давно. Временами даже как будто по ошибке фото ню ему отправляла, а он… молчал. Ничего не говорил. Но я видела, как он на меня начал смотреть, как голодно… Запретный плод сладок, а мне нравилось тиснуть его за причиндал, когда я бывала у вас дома. Ты отвернешься, а я невзначай прижмусь, поглажу его… О, он закипал! И потом… Когда ты в больницу слегла, разумеется, я пришла ему помочь. Короткий халатик, без всякого белья, немного посидели, выпили… Он так жадно смотрел и глаза отводил… Потом я показала ему, что на мне ничего нет и… он не выдержал! Набросился! Ух, как зверюга меня отодрал на ковре в гостиной, обслюнявил всю, три минуты во мне подергался и затих! — смеется.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? Ужалить хочешь? — качаю головой. — Мне это неинтересно, и это меня не задевает. Гордишься подлостью? Что ж, жизнь уже расставила все по своим местам, не так ли?

Глаза Ларисы стекленеют, губы дергаются.

Она пришла, чтобы показать свой триумф, но я бросила ей в лицо правду, и она не знает, что сказать.

Ей, наверное, даже больно где-то в глубине души. Потому что эти вызывающие роды не прошли без осложнений. Говорят, Лариса больше не сможет иметь детей, и по ее злому взгляду я понимаю, что так и есть.

Ей никогда не стать матерью.

Она смеется, зло и натянуто.

Маска счастливой, красивой, уверенной в себе женщины трескается на глазах и осыпается вниз меловой штукатуркой, обнажая суть ее душевного уродства и злобы.

— Я завидовала тебе, — шепчет она. — Так завидовала! Боже, я как на крыльях летала, когда получила то, что хотела, а потом… Все изменилось. Нет ощущения счастья, радости, нет этого душевного подъема, и Мирон… жутко нудный, вредный избалованный мужик. Как он меня раздражать начал, не передать словами. Я не увидела в нем ничего великого, он превратился для меня просто в типичного недалекого мужика, который рад присунуть и все… Не понимаю, как тебе хватало терпения его холить и лелеять! Я разочарована, — заявляет она. — Это не мужик, а его жалкое подобие. Он мне такой не нужен, возвращаю!

С этими словами она дефилирует к машине, оставляя за собой аромат дорогих духов и горькую насмешку. Я долго стою у калитки, не в силах двинуться.

— Что это сейчас было? — спрашиваю у Игоря.

Он все это время стоял рядом — уверенный и молчаливый, как утес, за который можно спрятаться.

— Я думаю, это была агония, перед исходом, — говорит он.

— Прости, — выдыхаю я. — Эта история с моим бывшим мужем никак не закончится, а я хочу, чтобы нас просто оставили в покое.

— Мне кажется, это был финиш.

Все-таки я не могла бросить это вот так и сразу звоню детям — может, они что-то знают.

Дочь тревожно отвечает:

— От папы никаких новостей уже несколько дней… Знаешь, в последнее время он часто канючил и требовал, чтобы мы с Ваней его проведывали каждый день! А потом… как будто отрезало. Я сначала обрадовалась, а теперь даже не знаю. Позвоню Ваньке.

Дочь вместе с сыном поехали вместе, я осталась, потому что был важный заказ, я не могла бросить все на помощницу.

Через пару часов звонок от Вани:

— Мама... мы приехали... ты не поверишь, что тут...

Голос сына глухой.

Дочь плачет. Я только слушаю, как она перехватывает телефон Вани и рассказывает:

— В доме — холодно, грязно, повсюду разбросаны бутылки, пустые упаковки из-под заказной еды. А папа… — голос Кати срывается. — Папа лежал на полу, в нечистотах и собственной моче. Лежал и не мог даже встать. Только глазами вращал! Лицо серое, глаза пустые.

— Его парализовало, — говорит Ваня. — Мы вызвали скорую.

Сын ругается:

— Лариса все вынесла, даже телевизор! И документы папины с собой забрала!

— Папа плачет, раскаивается, говорит с трудом… Просит прощения, но…

Но уже ничего нельзя исправить, мысленно продолжаю я.

Это — финал, точка для истории, которую он сам же написал своей подлостью и предательством.

— Просит его спасти и помочь, о тебе вспомнил, мам, аж трясется!

Вспоминаю, улыбаюсь.

Поздно вспомнил.

У меня — другая жизнь и… настоящая любовь в этой новой жизни.

Теперь я точно знаю, что любовь не унижает и не уничтожает, она дает крылья…

У каждой истории есть конец. И только от нас зависит, каким он будет.