Глава 8. Она

Я сижу на краю стула, сжимаю в ладони ключи от квартиры. Они царапают кожу, но боль почти приятная – она отвлекает от гулкой пустоты внутри.

— Как прошло, мам? — интересуется Иван.

— Да так, сыночек, — вздыхаю я, рассказав, что произошло.

Иван мрачнеет, крепко выругавшись, вскакивает со стула.

— Мам, что ты, как маленькая? Сама поехала! Мне ничего не сказала… Да тебя могли вокруг пальца обвести! Ты же ничего в юриспруденции не понимаешь.

— А ты понимаешь? Ты вроде бы по автомобильному бизнесу, Вань… — у него автомастерская. — Что бы ты сделал?

— Хотя бы посмотрел, мам! А теперь, что? Подписалась фиг знает на что!

Сын отбирает у меня ключи.

— Где квартира, хоть, знаешь?

— Да. На Мало-Тобольской.

— Мало-Тобольская — большая улица. Ладно… Могло быть и хуже.

Сын ворчит, все равно недоволен, а я даже сил в себе не нашла, чтобы поехать и посмотреть, какую квартиру мне с барского плеча выделил Мирон, чем расплатился за годы любви и верности.

Не было сил, я опустошена, выбита из колеи.

Даже за вещами своими не съездила, хоть и планировала это сделать, но как?

У меня руки не поднимаются, а к ногам, будто сто килограммовые гири прикреплены.

— Сонь, че там покушать у нас?

— Доваривается! — отвечает невестка.

— Что так поздно, Сонь? Вас уже тут двое, а с простым ужином справиться не могли?

В ответ Соня разводит руками:

— У мамы своей спроси, она так насолила борщ, что пришлось его вылить в унитаз! Вот по новой варю, — цедит сквозь зубы.

Мне кажется, невестка сделала это нарочно.

Я спрашивала у нее, солила ли она борщ. Соня ответила, что нет, не солила, я и посолила привычной порцией. Попробовала и не знала, куда выплюнуть: борщ был пересолен и, такое ощущение, что пересолен он был еще до меня, а моя горстка соли только усилила все.

— Так, не ссорьтесь. Ладно, хоть колбасы наруби с сыром к столу, что ли? Сиди, мам, — останавливает меня сын. — Ты же в гостях. Соня нарежет, правда?

Соня ничего не отвечает, она хлопает дверцами шкафчиков, громко выдвигает ящик с досками для нарезки. Ее движения резкие, нервные, будто я нарушаю порядок в ее мире одним своим присутствием.

Глаза у нее недовольные и взгляды, как иглы. Смотрит так, что мне хочется исчезнуть.

— Завтра посмотрим, что там за квартира, — вздыхает сын.

— Квартира, Вань. Мы двадцать четыре года вместе, а получу я при разводе долю от дачи, гаража и парковочного места. Это сущие копейки… Дача старая, гараж… Кооператив на плохом счету, а парковочное место… — не договариваю, горло перехватывает спазмом.

— И квартира, — напоминает Соня. — Другим и квартиры не достаются, а вы тут жалуетесь! — бросает она без тени сочувствия.

Я не отвечаю, просто смотрю на Ивана. Может быть, он вступится? Скажет ей: «Помолчи немного сейчас, Соня!» или добавит: «Мама, ты всегда здесь желанная гостья, будь, как дома».

Но Иван ничего не говорит.

Он ловит мой взгляд и уходит от него, словно ему стыдно за меня или невыносимо смотреть в глаза женщине, потерявшей все.

Или он просто не хочет ругаться с женой.

Тишина разрастается между нами, тяжелая и липкая.

Я понимаю – здесь я лишняя.

Места мне нет – ни в квартире, ни в их жизни.

Как будто я стало ошибкой в собственной семье.

Мирон ничего мне не оставил, кроме этой квартиры, забытых обещаний и глухой обиды в груди.

Годы, что я ему отдала, утелки в никуда, как вода сквозь пальцы.

Утекла и без следа исчезла.

Столько лет я всей душой верила, что мы семья, что у меня есть опора, что-нибудь сво. А вышло — мне и опереться не на что.

Я не плачу.

Слезы застряли где-то внутри, может, из гордости, а может, потому что плакать больше нечем.

Осталась только усталость и тупая боль: меня предали самые близкие.

Я поднимаюсь, ключи в моей ладони кажутся ледяными.

— Мам, ты даже чай не допила.

— Спасибо, но… что-то не хочется.

Иван вздыхает.

— Ладно, иди приляг, ты что-то совсем бледная.

— Спасибо, что приютили, — говорю я, слыша, как мой голос дрожит, словно чужой.

Иван что-то бурчит в ответ, не глядя на меня. Соня демонстративно закатывает глаза.

Было бы неплохо поспать и неожиданно я засыпаю довольно крепко, просыпаюсь от сухости в горле и головной боли, бреду тихо на кухню.

В квартире погашен свет, только из ванной доносится шум воды и… приглушенные стоны.

Понятно, что дети-то взрослые, я спешу на кухню, едва ли не бегом, торопливо наливаю воды в стакан из кувшина, выпиваю, наливаю еще и иду обратно.

Теперь слышны голоса на фоне шума воды.

— Раньше была одна проблема — Машку уложить, а теперь другая проблема добавилась, — недовольно звучит голос Сони.

— Ну, хватит тебе.

— Что, хватит? И так тяжело с ребенком, еще и сексом теперь не займешься, где хочешь! Придется прятаться, как мышки.

— Перестань, это ненадолго, — приглушенно прозвучал ответ Ивана.

— Она скоро съедет? Ты же знаешь, я привыкла быть в доме хозяйкой, а она везде лезет, все переделывает. Будто я неряха.

— Сонь…

— Ладно, молчу. Помоги ей с квартирой, реши, что там, и все на этом.

Я застываю, прислушиваясь.

— В смысле, все? — тоже удивляется сын.

— В прямом. Вань, ты на чьей стороне?

— Не понял.

— Ты на стороне отца или матери, что непонятного?

— Он сказал, что жалеет. Сказал, что лучше бы он отправил ее на аборт. Чтобы меня не было, понимаешь? — зло отвечает сын.

— В пылу ссоры чего только не скажешь. Ты подумай сам, выберешь маму поддержать, а она тебя поддержит? Сможет ли помощь оказать? Ведь отец тебе денег дал, чтобы с проблемами ты разобрался и не брал дорогой кредит в банке…

— Соня.

— Они развелись, это их отношения. Ты о нас подумай, о наших нуждах. Какая из нее опора? Она как квашня, глаза на сыром месте. Взрослая тетка, а нюни распустила, смотреть противно… — нашептывает моему сына, как змея.

Я тихо отступаю назад, вглубь квартиры.

Невестка настраивает сына против меня.

И, судя по тому, что сын не спешит одернуть жену, кое в чем он с ней согласен…