Глава 30

Я замираю.

Смотрю в чашку — в темной поверхности отражаются мои глаза. Чужие. Потом — честно, почти шепотом: — Он всё уже решил. Без меня.

Просто однажды сказал: «Я ухожу». И ушёл. Выбрал. Ту жизнь. Ту женщину. Мне не оставил ни шанса. Ни голоса.

Он решил, что знает лучше. За нас обоих.

Ирина качает головой. Лицо её ничего не выражает, но в глазах — сожаление. Она не оправдывает его, это ясно. Молчит пару секунд, будто хочет что-то сказать, но передумывает. Потом тихо встаёт, берёт свою сумку и пакет с ноутбуком. Я также тихо встаю за ней, чтобы проводить.

Ира останавливается в дверях, смотрит на меня очень внимательно.

— Ань…

Я поднимаю взгляд.

— Не отдаляйся от Алины. Я знаю, тебе больно. Но она — не он. Постарайся. Попробуй наладить.

Я не отвечаю. Просто киваю. Ира смотрит ещё мгновение — и уходит. Дверь закрывается негромко, почти извиняюще.

В квартире становится пусто. Тихо. Только остывший чай и полное, гулкое чувство необратимости.

Прошло две недели. Смешно — вроде немного, а кажется, будто целая жизнь. Или чужая жизнь. Та, в которой меня нет.

Я просыпаюсь рано, хотя теперь не надо спешить — нет дел, которыми я занималась обычно: завтрак семье, проверить курс валют, последние новости. Меньше обязанностей, суеты. И больше одиночества.

Иногда ловлю себя на том, что подолгу стою в коридоре, слушаю: не хлопнет ли входная дверь, не шуршит ли куртка в прихожей. Но всё чаще — тишина.

Алина почти не бывает дома. Возвращается поздно, закрывается в комнате, уткнувшись в ноутбук. Иногда мы перекидываемся фразами — "как день", "поешь что-нибудь", "я оставила суп" — но всё мимо, сквозняком.

Я стараюсь. Честно.

Пеку её любимые булочки с корицей, как раньше, когда она ещё радовалась им. Ставлю чашку чая у её двери, стучу, жду. Но чаще всего слышу только: — Не голодна. Спасибо.

И снова тишина.

На этих выходных снова уехала на дачу с Максимом. И, наверное, Олей. Мне не сказала, будто все пытаются скрыть от меня правду. Жалеют? Ха!

В воскресенье вечером вернулась вместе с коробкой.

— Это что? — спрашиваю, пытаясь улыбнуться. — Новая декорация для блога?

Алина пожимает плечами, не глядя: — Тётя Оля подарила. Это та лампа. Что я просила.

— Оля? — переспрашиваю я, чувствуя удар поддых. Смотри, мама, ты не подарила, а тетя Оля подарила! Стыдно теперь? Должно быть очень. Я чувствую, как щеки краснеют, мне правда становится не по себе.

— Мам, пожалуйста, — перебивает она. — Не начинай.

И уходит в комнату, захлопнув дверь чуть громче, чем надо.

Я остаюсь в коридоре, будто меня опять выкинули из какой-то невидимой комнаты. Не в реальности — в жизни.

Не туда.

Не с теми.

Мне больно — так, как болит только от собственного бессилия. Когда хочешь обнять, а тебя отстраняют. Когда не знаешь, как достучаться.

Когда твоя дочь превращается в тень, в силуэт в дверях.

Иногда я сижу на кухне, держу её чашку в руках. Думаю — написать ей? В мессенджере. Пошутить. Что-то доброе. Легкое. Но боюсь: прочитает и проигнорирует. А может, удалит.

И мне тогда станет ещё хуже.

Я не знаю, как быть с ней.

Не знаю, кем быть себе.

Привыкать к новой жизни — это не как переезд или ремонт. Это как будто каждый день в тебе умирает по одной части, и ты должен делать вид, что всё нормально.

Что так и должно быть.

Что это — просто взросление. Просто трудный возраст. Просто… время.

Но я знаю: я её мама. И я не уйду.

Пусть даже придётся ждать за этой закрытой дверью.

Пусть даже в темноте, рядом с лампой, что светит куда-то совсем не в мою сторону.

Алина опять не пришла к ужину. Я приготовила её любимую пасту с базиликом, купила её любимую малину. Но её нет.

Часы показывают 22:14, когда я слышу, как щёлкает дверь. Она заходит на цыпочках, будто дом — чужой, а я — охранник. Снимает кроссовки, не поднимая глаз.

— Ты где была? — спрашиваю тихо. Она вздрагивает, будто я её ударила.

— У подруги.

— У какой подруги? — Я слышу, как голос становится острее. — Я звонила Варе. У неё тебя не было.

— Мам, ты серьёзно звонишь моим подругам?

— Потому что ты не берёшь трубку. Тебя не было весь день. Я волнуюсь.

— Не надо. Я — не ребёнок.

— Тогда веди себя как взрослая! — срываюсь я. — Я с ума схожу, Алина! Ты исчезаешь! Ты стала другой!

— Может, ты просто не замечала, какая я есть на самом деле! — кричит она в ответ, глаза сверкают..

Я замираю.

Это не она. Не моя девочка.

В ней что-то дрожит — не гнев, нет. Больше… какая-то ломкая, неустойчивая энергия, как будто она вот-вот распадётся.

— О чём ты говоришь? — Я тянусь к ней, но она отступает.

— Мне не пятнадцать, мам. Перестань держаться за ту Алину, которой я была, когда папа нас ещё любил.

Эти слова пронзают меня.

— Не смей…

— А что? Правда ведь? Ты даже не замечаешь, как всё разваливается, а притворяешься, что можно всё склеить булочками и супом!

Я застываю.

Она плачет, но не утирает слёзы. Стоит передо мной — яростная, как будто внутри неё что-то жжёт.

— С тобой что-то происходит, — говорю я тихо. — Ты отстранённая, ты пропадаешь, у тебя скачки настроения… Ты будто не здесь.

— Потому что мне тут невыносимо!

Она кричит и выбегает в свою комнату, хлопая дверью.

Я стою в коридоре, дрожа.

Ужас — липкий, острый — поднимается от желудка к горлу. Это не просто подростковый бунт. Это… что-то другое.

Чужое.

Как будто моя дочь постепенно исчезает, а на её месте — кто-то новый. Кто не доверяет мне. Кто врёт. Кто живёт в телефоне, в ночах вне дома, в свете чужой лампы.

Я стучу в её дверь.

— Алиночка…

Тишина.

— Я рядом. Пожалуйста, если тебе плохо — просто скажи.

Ни звука.

Я прижимаюсь лбом к дереву. Кажется, я теряю её.

А хуже этого — нет ничего.