Глава 38. Макс

Я сижу на подоконнике, с чашкой уже остывшего кофе в руке, и смотрю, как по стеклу медленно ползёт капля дождя. Город сер и спокоен, но внутри у меня — шторм. Он не громкий, без грома и молний, но упрямый, вязкий, такой, от которого не укрыться. Мысли лезут в голову, как вода в трещину — сначала тонкой струйкой, а потом заливает всё.

И в этой квартире, с этими желтыми стенами и шёлковыми подушками, с Олиными флаконами на полке и запахом духов, мне вдруг дико неуютно. Будто я не в доме, а в гостинице — той, где задержался на ночь, но знал, что утром уедешь.

Я чувствую, как в груди поднимается груз, и понимаю — если не скажу сейчас, дальше будет только хуже.

— Оля, — зову, спокойно, но сдержанно. — Нам надо поговорить.

— Ты опять про это? — с усталой жалостью в голосе. — Макс, сколько можно?

— Сколько надо. Слушай внимательно. Я не собираюсь делать вид, будто ничего не случилось.

Она резко ставит банку, из которой насыпала себе кофе, смотрит на меня.

— Ну молодец. Поздравляю. Что теперь? Марш в ЗАГС? Или вы уже придумали имя?

Я ставлю чашку на стол, чувствуя как раздражаюсь. Не терплю эту её манеру — говорить с ухмылкой, будто всё это шутка.

— Это не смешно. Это ребёнок. Мой. И мне плевать, кто и что думает. Я не брошу его. Не брошу её, пока всё не решим по-человечески.

Она вздёргивает брови.

— А я, значит, кто здесь? Запасной аэродром? Декорация в твоей новой благородной драме?

— Не передёргивай, — рявкаю. — Я с тобой честен. Это не повод устраивать цирк.

— Цирк? Это ты устроил цирк! Думаешь, я поверю в эту сказочку?! Ты спал с ней, спал! — визжит. — А теперь хочешь, чтобы я хлопала в ладоши и говорила, какой ты у нас ответственный?

Я сжимаю кулаки. Не потому что хочу ударить — никогда. А потому что внутри всё кипит от злости. От бессилия. От того, насколько она не понимает.

— Я тебе вчера все объяснил, — отчётливо, как выстрел. — Ты знала, с кем связываешься. Я не святой. Но если ребёнок есть — он будет жить, и я рядом тоже. Поняла?

Она смеётся. Тихо, коротко — как кто-то, кому хочется плакать, но гордость не позволяет.

— И что теперь? Ты бросишь всё и пойдёшь строить счастливую семейку с Никой? С той самой, которая тебя грязью поливала?

Я сжимаю челюсть. Не хочу спорить. Не хочу кричать. Но понимаю, что мы стоим по разные стороны чего-то слишком важного.

— Я не знаю, что будет с нами. Но я точно знаю, что ребёнка не брошу. Я возьму ответственность. Потому что я такой человек. Понимаешь?

Она хмурится, взгляд острый, как нож.

— А я, выходит, что? Просто женщина для развлечения?

Я встаю. Неспешно. Каждый мускул напряжён.

— Нет. Ты — женщина, с которой мне было хорошо. Ты — та, с кем я хотел попробовать заново. Но если для тебя слово «ребёнок» — это приговор, а не жизнь… Мы с тобой не пара.

Оля закатывает глаза, но голос дрожит.

— Знаешь, Макс, ты вечно такой… правильный, да? Принципы, долг, честь… Как будто мир — это армия, а ты командир. А я? Я не хочу в твою казарму! Мне не нужен ребёнок. Тем более чужой!

Тут у меня внутри что-то щёлкает. Не злость — нет. Просто точка. Понимание.

— Он мне не чужой. Он мой.

Она вскидывает руки, резко разворачивается, будто хочет уйти, но потом снова оборачивается — глаза сверкают.

— Да пошёл ты, Макс! Иди, спасай свою Никулю! Только знай — без меня ты так просто не справишься. Я ещё посмотрю, как ты с пелёнками будешь бегать!

Я встаю, иду в коридор. Медленно беру куртку. Надеваю. Не спеша, молча. Только дрожь в руках выдает всю мою злость.

— Лучше бегать с пелёнками, чем жить вот так. В твоих искусственных сторис. Ты не хочешь детей? Хорошо. Но не требуй, чтобы я предал себя, лишь бы ты чувствовала себя комфортно.

Она бросает в меня подушку с дивана. Я не уворачиваюсь. Она падает к моим ногам.

— Уходи! — кричит она, голос срывается. — И не возвращайся!

Что же, возможно она еще не понимает насколько ее пожелание будет выполнено.

Спускаюсь вниз, во двор, на ходу снимаю с сигнализацию машины и набираю номер из быстрого доступа.

— Ир? Приеду к тебе? Ничего не случилось. Да… Тортик прихватить?

Алина взбежала на четвёртый этаж без лифта, с лёгкой одышкой. В руке — тяжёлая сумка с учебником, в другой — шоколадка, купленная на бегу. Всё утро она металась между парами, курсовой и этой дурацкой мыслью: «Надо поехать к папе. Просто — быть рядом». Он казался каким-то… как будто не здесь. Словно стал тенью самого себя. И она вдруг поняла: он ей нужен не только как отец. Он — её якорь. Особенно теперь, когда дома мама смотрит сквозь неё, избегает даже взгляда.

Дверь распахнулась прежде, чем Алина успела постучать. И на пороге возникла тётя Оля.

Босая, с растрёпанными волосами и огнём в глазах. На ней — тонкий халат, плохо завязанный на поясе. Алина впервые видела её такой: не глянцевой, не идеальной, а… взъерошенной. Дикой.

— Ты?! — голос Оли резанул воздух. — Что тебе здесь надо?

Алина попятилась на полшага, растерянно подняла глаза.

— Я… Я приехала к папе. Хотела просто…

— Ну конечно, — Оля хмыкнула. — Папенькин сыщик. Пришла проверить? Или Аня тебя подослала?

Алина почувствовала, как лицо начинает гореть.

— Нет. Я сама. Просто…

Оля не слушала. Её трясло от злости — не на Алину, Алина это поняла сразу. Но именно она попалась под горячую руку.

— Все вы одинаковые! Умные, правильные, добренькие. Свою семейку защищаете, а я, значит, ведьма с запада, да?! — она мотнула головой, будто отгоняя мысли. — Так вот, передай своей матери и всему вашему сонму святых: я всё знаю! И Макс тоже всё знает!

— Оля, — тихо сказала Алина. — Я не за этим. Я не хочу ссориться.

— А я хочу. Потому что вы — мне все поперёк горла! — Оля сделала шаг вперёд, и Алина вдруг почувствовала, что она сейчас — чужая. Нежеланная. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? Как будто я тут лишняя? Так вот — твой папочка со мной жил, потому что хотел, ясно?

— Я ничего такого не думала, — прошептала Алина. — Я просто хотела… узнать, как он…

— Твой папаша?! Лучше всех! Скоро у тебя будет братик или сестричка! — Оля резко рванула дверь пошире. Алина побледнела, а Оля, будто прочитав мысли, рассмеялась. — Не бойся, не от меня! От этой змеи рыжей, лучшей подружки твоей святой мамаши…

— Тёти Ники? — Алина стояла, как вкопанная, пораженная увиденным.

— Ага, Никулечки, — Оля демонстративно закатила глаза. Алина шагнула назад. Потом ещё.

— Хорошо, — произнесла она, почти не своим голосом. — Я ухожу.

— Вот и умница, — процедила Оля. — Научись хоть раз вовремя сваливать, раз уж мама не научила тебя молчать.

И дверь захлопнулась.

Тихо. Глухо. Будто не просто выкинули — вычеркнули.

Алина спустилась по лестнице медленно. Сжала шоколадку в руке, словно скомканный билет в театр на спектакль, на который она не попала. В груди расползалось странное чувство — не обида даже, а что-то вроде… стыда. За всех. И немного — за себя. За то, что снова пришла туда, где ей не рады.