Глава 54

Квартира на окраине. Однушка, где я провела своё детство, и где всё до сих пор застыло в том времени. Шкафы со скрипучими дверцами, облупленные наличники, ковёр на стене, выцветший, но по-прежнему висящий, как священный оберег.

Только редкие вкрапления современности — мои подарки: микроволновка с сенсорной панелью, новенький электрический чайник, тихо побулькивающий на подоконнике, плоский телевизор.

Но даже эти вещи терялись в хаосе.

Полки — заставлены. Коробки, пакеты, пыльные стопки газет, бутылочки, старые игрушки, посуда… всё лежало вперемешку, как будто каждый предмет пытался выжить в этом сумбуре.

Коридор был заставлен весь. Просто не пройти. Мы с Максимом переглянулись, стоя в дверях, а мама торопливо отодвигала какие-то сумки ногой.

— Ой, Анечка, Максим…не ждала, простите за беспорядок, — начала бормотать мама с порога.

— Оля здесь? — перебил Максим. Голос у него стал таким, каким я давно не слышала. Глухой, жёсткий.

Мама замялась, запнулась. И этого было достаточно.

Он уже шагнул в сторону кухни. Я за ним, а мама — следом, оправдываясь.

— Она… ей плохо!

На кухне сидела Оля. Распухшие глаза, в руках стакан с чем-то мутным. Увидев Максима, она вздрогнула, попятилась на стуле.

— Отдала бумаги. Сейчас же. — спокойно сказал он.

— Какие бумаги?.. — Она сразу в визг. — Я не знаю, о чём ты!

— Не зли меня. — Он подошёл ближе. — Либо ты отдаёшь добровольно, либо я сейчас….!

— Я… меня обманули!.. — Оля взвыла. — Там всё по-другому было! Обещали пассивный доход, а они… они взяли кредиты на меня! Я не знала! Я правда не знала!

— Ты тупая, — сказал Максим, с таким спокойствием, что стало не по себе. — Я тебя предупреждал. Один раз. Второй. Ты думаешь, если улыбаешься, тебе все всё простят?

— Ну, Ма-а-акси-им! — Оля плакала, размазывая тушь по щекам. — У меня салон на грани разорения! Мне нужны деньги!

Мама пытается вклиниться между ними, но безуспешно.

— Да что тебе это?! Бедный что ли?! Вы ещё заработаете! А мне что делать?!

— Башкой своей думать!! Мы ещё заработаем, да? — тихо сказал он, наклонившись ближе. — Вот как?! — он начинает выходить из себя.

Мать белеет на глазах.

— Я могу её посадить, эту аферистку недоделанную. — Максим обернулся ко мне. — Это статья.

Мама вскрикнула, схватилась за грудь и нащупала блистер с таблетками на подоконнике. Начала театрально охать. — Максик, пожалуйста… не надо… она же твоя родная…

Оля сползла с табурета, села прямо на пол, плача навзрыд:

— Не надо, умоляю… Пожалуйста!

Я смотрю на неё и понимаю: стоит мне кивнуть — он и правда сделает. Без лишних слов. Просто доведёт дело до конца.

— Не надо, — говорю. — Она уже себя наказала. Пусть теперь барахтается как хочет.

Максим поворачивается к Оле. — Скажи спасибо своей сестре.

— Чего?.. — Она шмыгает носом.

— Громко. В глаза. Сейчас же. — Он хватает её за руку, так, что дрожь по телу пробежала.

— Спасибо, — Оля выдыхает еле слышно.

— Громче.

Она поднимает глаза. — Спасибо, Аня.

Он отпускает руку, смотрит на неё с презрением. — Только поэтому ты сейчас не в участке. Помни об этом.

Некоторое время он остаётся на кухне, говорит с ней. Я слышу обрывки — "кто это был", "телефоны, адреса", "разберусь". Она всё ещё всхлипывает, лепечет, просит не лезть, просто одолжить денег. Он отвечает коротко: "Ты влезла — теперь отвечай".

Мама подсовывает мне чашку с чаем. — Анечка…ты прости её, дурёху. И меня…ну вот так вот вышло. Что уж теперь…

Я не говорю ничего. Только беру чашку, чтобы не расплескать, и ставлю обратно.

Через минуту Максим выходит.

— Поехали.

Мы уходим, и за спиной — только мокрые всхлипы Оли и запах старой квартиры, в которой даже сквозняк не выветривает отчаяние.

Прошло несколько дней. Всё улеглось — с виду. А на самом деле будто сгустилось. Как снег в марте: вроде тает, но под ногами всё равно скользко.

Максим привозит Алину домой под вечер. Дочь ласково машет на прощание и скрывается в коридоре. А он не уезжает. Остаётся. Стоит на пороге, с каким-то файлом в руках. Нервный. Молчаливый.

— Поговорим? — голос сдавленный.

Я киваю. Он входит, кладёт бумаги на стол. Двигает ко мне. — Я переписал на тебя квартиру. Теперь она твоя.

Я опускаю глаза, вглядываюсь в бумаги. Дарственная.

— Ты… ты что, думаешь, тебя посадят? Или боишься, что опять кто-то что-то выкрадет?

Он чуть усмехнулся, но как-то устало. — Так правильно. — Пауза. — Ты это заслужила, Ань. Он смотрит прямо в глаза, не мигая. — И за то, что я тебе сделал.

Я молчу. В груди всё сжимается.

— Я отозвал заявление на развод.

Я поднимаю на него глаза. — Снова решил всё за меня? — смотрю твёрдо, без восторга.

Злюсь. Думает, может купить моё прощение? Вот так запросто? Держи, дорогая, квартиру и забудем всё, что было.

Он смотрит на меня. В глаза. И я вижу — он сейчас сорвётся. Секунда — и…

— Аня, — его голос хриплый, надломленный. — Я не могу больше!

Он делает шаг ко мне. — Я не могу жить так, будто тебя нет!

Он вдруг отводит взгляд, резко сжимает пальцами виски. — Я просыпаюсь по ночам и думаю, что с ума схожу. Потому что ты не рядом. Потому что ты больше не хочешь быть моей! Потому что я это сделал! Я! Сам! Идиот!

Я замираю. Он смотрит на меня снова. И это уже не просто взгляд. Это крик. Такой пронзительно-отчаянный.

— Я не могу себя простить, слышишь? — Его голос срывается. — За каждое слово. За всё, что я натворил. За то, как смотрел на тебя, как говорил с тобой. Как, — ему тяжело даётся это слово, но он его произносит, — предал.

— Я думал, что смогу… Что время пройдёт… Что всё утихнет. Думал, что чувства просто стухли. Только привычка. А я так хотел, чтобы ты смотрела на меня как раньше! Хоть кто-то смотрел…Оля талдычила, что ты меня разлюбила. Тебе со мной просто удобно. Поэтому ты и не паришься. Что ты сама ей говорила это. Что я для тебя — сожитель. Отец твоей дочери, но не…

Ну Оля! Удружила, сестрица! Утешила, беднягу?

Он вдруг с яростью сжимает кулак. Он не привык к сантиментам. Хватает воздух, как будто захлебнулся собственными словами. — Я пытался жить иначе. — Он резко качает головой. — Но я не могу по-настоящему любить никого. Только тебя.

У меня перехватывает дыхание. Он подходит ближе. Почти вплотную.

— А Ника? — встреваю я, будто отгораживаюсь от него этим упоминанием.

— Пока отдыхает в санатории. Знаю, она это не заслужила. Но это и не для неё. Так сыну будет лучше.

— У вас будет сын?

— У меня. Будет сын. Но это ничего не меняет, Ань!

Колет спицей где-то в груди. Он подходит всё ближе и ближе. Я чувствую жар его тела. И…останавливаю его резким движением руки.

— Не надо! Поздно, Максим. Ты не можешь! Теперь ты не можешь! Я тоже не могла. Но я научилась, — говорю так хладнокровно, что сама от себя в шоке. Я уже не та. Что ж, всё к лучшему. Я больше не боюсь одиночества до отчаянной дрожи.

Я знаю — моя жизнь в моих руках, а не чьих-то ещё. Я больше не хочу ныть, сокрушаться на судьбу, родню, мужа, дочь. Мириться с недовольством, разочарованием, болью.

Я буду меняться и менять.

— Уходи, Максим.

Беру обручальное кольцо, снимаю и кладу в его ладонь.

Надо же, я до сих пор так и не решалась его снять! Даже на самом дне! Будто оно вросло меня, стало неотделимой частью. Без слова “жена” я была никем. Теперь я кто-то. Кто-то новый, смелый, знающий себе цену и находящий себя не в других, а в себе самом.

— Спасибо за всё.