Глава 3. Право имеющий (Аркадий)

от лица Аркадия

Есть мужчины, созданные для рутины, а есть мужчины, созданные для полета. Я всегда относил себя ко вторым. Рутина — это удел тех, кто боится жить. А я не боялся. Я брал от жизни всё, что полагается мужчине в моем статусе и расцвете сил.

Мой «Опель» летел по мокрой трассе, рассекая серую ноябрьскую морось. Дворники ритмично отбивали такт: вжух-вжух. Тверь? Какая к черту Тверь. Я повернул руль в сторону элитного жилого комплекса «Зеленая Гавань» на окраине города. Там, в студии на двенадцатом этаже, меня ждал мой персональный праздник.

Я бросил взгляд на пассажирское сиденье. Там лежал пакет из ЦУМа. Маленький, но такой весомый. Сто двадцать пять тысяч. При этой мысли меня слегка кольнуло в районе бумажника. Сумма, конечно, серьезная. Я планировал потратить меньше — тысяч семьдесят, не больше. Но когда я увидел этот браслет... Золотая змейка, хищная, изящная, с глазками-топазами. Она была точь-в-точь как Алла.

— Ничего, — сказал я сам себе, перестраиваясь в левый ряд. — Деньги — это возобновляемый ресурс. Заработаем. Прорвемся. Главное — эмоции. Мужчина без вдохновения — это просто тягловый скот. А я — руководитель направления. Мне нужен драйв.

Я вспомнил лицо Зои вчера вечером. Уставшее, какое-то землистое, с этими вечными скорбными складками у рта. Она смотрела на мультиварку так, будто я подарил ей урну для праха. Ну что за женщина? Я ей — свободу от кастрюль, гаджет за двадцать косарей, между прочим! А она? «Спасибо, практично». Тьфу. Никакого огня. Никакой благодарности.

Зоя — это фундамент. Надежный, крепкий бетонный блок. На ней держится дом, быт, вся эта скучная обязаловка. А Алла... Алла — это фейерверк. Это фасад с лепниной. Это тот самый джаз, ради которого стоит жить. Разве я виноват, что мне нужны и фундамент, и фейерверк? Это называется диверсификация активов. Любой грамотный управленец меня поймет.

Я припарковался у подъезда Аллы, ловко втиснувшись между «Лексусом» и мусорным баком. Заглушил мотор. Достал телефон. Зоя не писала. Отлично. Значит, осваивает мультиварку. Или драит квартиру после гостей. У Зои есть потрясающая черта — когда она занята делом, она молчит. Идеальная жена. Я написал ей короткое сообщение: «Связь плохая. Не теряй». И выключил звук.

Лифт вознес меня на двенадцатый этаж. Я поправил пиджак, провел рукой по свежевыбритой щеке и нажал на звонок.

Дверь распахнулась почти мгновенно. — Аркаша! — Алла повисла у меня на шее, обдав волной сладких, тяжелых духов «Kenzo». — Ну наконец-то! Я думала, ты там со своей старушкой застрял!

Она была в коротком шелковом халатике, который скорее открывал, чем скрывал. Ноги длинные, гладкие. Маникюр — ярко-красные когти. Волосы — пышная блондинистая грива. Вот это встреча! Не то что дома: «Вытри ноги, там помыто».

— Ну что ты, малыш, — я шлепнул её по упругому бедру. — Я вырвался. Я же обещал. У нас с тобой два дня. Полный эксклюзив.

Мы прошли в комнату. В квартире у Аллы царил творческий беспорядок, который Зоя назвала бы «свинарником». На стуле горой висели вещи, на столе — недопитый кофе и какие-то журналы, на полу валялся фен. Но меня это не раздражало. Наоборот. Это создавало атмосферу богемы. Свободы. Здесь не было культа стерильности.

— Ты голодный? — спросила Алла, заглядывая мне в глаза. — Как волк! — я подмигнул. — Ой, а у меня в холодильнике мышь повесилась, — она хихикнула. — Я ждала тебя, думала, закажем что-нибудь. Суши? Или пиццу? Я так хочу «Филадельфию»!

Я мысленно поморщился. Опять расходы. Дома холодильник ломился от вчерашних деликатесов — буженина, заливное, салаты. Зоя готовит божественно, этого у нее не отнять. А здесь — резиновый рис за полторы тысячи. Но вслух я сказал: — Конечно, детка. Заказывай всё, что хочешь. Гуляем!

Я плюхнулся на диван, вытянул ноги. — А у меня для тебя кое-что есть, — я потянул руку к карману, где лежал пакет. Глаза Аллы загорелись хищным блеском. Она мгновенно оказалась рядом, села мне на колени. — Что? Что там? Ну покажи! Я выдержал паузу, наслаждаясь моментом. Я был Дедом Морозом, спонсором, повелителем её настроения. Я медленно достал бархатную коробочку.

Щелчок. Алла ахнула. — Арка-а-аша... — она выхватила браслет. — Золото? — Высшая проба, — самодовольно подтвердил я. — Топазы. Под цвет твоих глаз. Она нацепила браслет на запястье, покрутила рукой под лампой. Камни сверкнули. — Красивый... — протянула она, и в её голосе проскользнула едва уловимая нотка разочарования. — А я думала, это те серьги, помнишь, мы смотрели? С бриллиантиками.

Меня словно иголкой кольнули. Серьги стоили двести. — Аллочка, — я сделал голос строгим. — Бриллианты — это на Новый год. А сейчас просто... знак внимания. За мою любовь. Она тут же перестроилась, поняв, что перегнула. — Да я шучу, котик! Он шикарный! Ты у меня такой щедрый! Лучше всех! Она начала покрывать мое лицо поцелуями, и я расслабился. Ну вот. Всё правильно. Я купил эту радость, я купил этот восторг. Я мужик. Я могу себе это позволить.

***

Суббота прошла в тумане, который бывает после передозировки сладким. Мы валялись в постели до обеда, потом поехали в торговый центр. Алла сказала, что ей «жизненно необходимо» новое платье, чтобы выгулять браслет. Я стоял у примерочной, держа её сумочку, и чувствовал себя немного идиотом. Мимо проходили мужчины с такими же обреченными лицами. — Аркаша, зацени! — она выпорхнула в чем-то леопардовом и обтягивающем. — Пошло, — подумал я. Зоя никогда бы такое не надела. У Зои вкус врожденный, строгий. — Сексуально, — сказал я вслух. — Берем.

Карточка пикнула на кассе жалобно, как умирающий воробей. Минус двенадцать тысяч. Я зашел в мобильный банк. Остаток на счете стремительно таял. До зарплаты еще две недели. А дома еще за коммуналку платить, и Зоя просила на стоматолога... «Ничего, — успокоил я себя. — Скажу Зое, что на фирме задержка. Она у меня экономная, у неё всегда есть заначка. Выкрутится. Ей не привыкать».

Вечером мы пошли в ресторан. Алла заказала самое дорогое вино и стейк. Я жевал мясо и ловил себя на мысли, что мясо по-французски, которое делает Зоя, мягче. И соус у неё вкуснее. И бесплатно. «Прекрати, — одернул я себя. — Ты здесь не ради еды. Ты здесь ради атмосферы. Посмотри, как на Аллу смотрят мужики за соседним столиком. Завидуют. Она молодая, яркая. И она с тобой. Это статус».

Ночью я долго не мог уснуть. У Аллы был неудобный матрас — слишком мягкий, проваленный посередине. И подушка пахла чем-то приторным. Я лежал и смотрел в потолок, по которому бегали блики от уличных фонарей. Почему-то вспомнилась Зоя. Как она там? Наверняка сидит сейчас, подшивает какие-нибудь шторы на заказ. Она трудоголик. У неё руки не для ласки, а для работы. А у Аллы руки для того, чтобы брать. Эта мысль была неприятной, но я отогнал её. Я ведь сам этого хотел. Зоя — мама. Алла — женщина. Мужчине нужны обе. Это закон природы. Полигамия, заложенная в генах. Я просто следую зову предков.

***

Воскресенье началось с раздражения. — Аркаша, кофе нет, — заявила Алла, стоя в дверях спальни. — Сгоняй в кофейню внизу? Я посмотрел на часы. Десять утра. Мне хотелось горячего омлета, нормального кофе из турки и тишины. — А сварить? — буркнул я. — Ты же знаешь, я не умею, у меня вечно убегает, — она надула губки. — Ну котик! Ты же мой герой. Добытчик!

«Добытчик» поплелся вниз, в дождь, за стаканчиками с латте по триста рублей. В этот момент я вдруг остро захотел домой. Домой, где пахнет чистотой, а не лаком для волос. Где рубашки висят отутюженными рядами, а не валяются кучей на кресле. Где завтрак появляется на столе сам собой, стоит мне только выйти из ванной.

К обеду настроение испортилось окончательно. Алла начала намекать, что у неё скоро плановый платеж за кредит (она взяла новый айфон), и было бы неплохо... — Алла, я только что подарил тебе браслет! — взорвался я. — Имей совесть! — Фу, какой ты грубый, — она скривилась. — Я же просто поделилась проблемой. Я думала, мы близкие люди.

Мы поссорились. Вяло, тягуче. В итоге я собрался уезжать раньше, чем планировал. В четыре часа дня. — Ну и вали к своей жене! — бросила она мне в спину. — Только не забудь, кто тебе дарит настоящую страсть!

Я вышел из подъезда, сел в машину и с наслаждением хлопнул дверью. Тишина. Благословенная тишина. Я включил зажигание. Так. Надо перестраиваться. Режим «Мачо» выкл. Режим «Примерный семьянин» вкл.

Я выехал на трассу. До дома было ехать около часа. Включил телефон. Странно. Ни одного пропущенного от Зои. Ни сообщения, ни смайлика. Обычно она пишет: «Как доехал?», «Во сколько ждать?», «Купи хлеба». А тут — тишина. Может, случилось что? Или телефон потеряла? Я набрал её номер. «Абонент временно недоступен».

Сердце екнуло, но тут же успокоилось. Наверное, разрядился. Или она в ванной. Скорее всего, обиделась, что я мало писал. Женщины. Им вечно мало внимания. Приеду, чмокну в щечку, похвалю её борщ, расскажу байку про «сложных поставщиков в Твери», и она растает. Зоя отходчивая. Она без меня не может.

Я представил, как сейчас приеду. Квартира теплая. Свет горит на кухне. Зоя наверняка в своем синем домашнем костюме. На плите шкварчит мясо. В новой мультиварке! Точно, она же будет хвастаться, как вкусно там получается тушить. Я похлюпаю ложкой, скажу: «Ну, мать, угодила! Вещь!». И она будет счастлива. Ей для счастья немного надо — чтобы я был сыт и доволен.

Живот призывно заурчал. От мысли о солянке рот наполнился слюной. Я прибавил газу. По дороге остановился у цветочного ларька. Купил три гвоздики. Красные. Дешево и сердито. Классика. Зоя любит практичность, розы за три тысячи завянут через день, а гвоздики стоят неделю. «Вот видишь, Аркадий, какой ты заботливый, — похвалил я себя. — И любовницу ублажил, и жене цветы везешь. Идеальный баланс».

Я въехал во двор нашего дома. Наше место под окнами было свободно. Удача. Поднял голову. Окна темные. Странно. Пять вечера. Уже сумерки. Неужели спит? Или ушла в магазин? Ладно, ключи у меня есть.

Я вошел в подъезд, насвистывая какой-то мотивчик. Лифт не работал, пришлось тащиться на пятый этаж пешком. Ничего, кардио полезно. Подошел к двери. Металлическая, обшитая дерматином (Зоя настояла, чтобы не дуло). Вставил ключ. Повернул. Замок щелкнул мягко, привычно. Я толкнул дверь.

— Зоюшка! Папа дома! — громко крикнул я с порога, изображая усталого, но счастливого добытчика. — Встречай героя капиталистического труда!

Тишина. Глухая, ватная тишина. Ни звука телевизора, ни шума воды, ни звона посуды. И запах. Обычно, когда я входил в квартиру, пахло едой. Ванилью, жареным луком, стиральным порошком «Тайд». Запахом жилого, уютного дома. Сейчас пахло... ничем. Пылью? Холодом?

Я шагнул в прихожую, не разуваясь. Щелкнул выключателем. Свет ударил по глазам. — Зоя?

Я замер. Прямо в прихожей, перегораживая проход, на полу валялась куча тряпья. Я пригляделся. Это были мои рубашки. Белые, голубые, в полоску. Те самые, которые я ношу на работу. Те самые, которые должны висеть в шкафу, накрахмаленные и отутюженные. Они лежали на полу бесформенной горой, а сверху, как вишенка на торте, был брошен мой синий клубный пиджак. Скомканный, как половая тряпка.

Что за чертовщина? — Зоя! — я повысил голос. — Что здесь происходит? Кошка с ума сошла, что ли? (Хотя кошки у нас не было уже пять лет).

Я перешагнул через кучу своих вещей. Ощущение было мерзкое, будто я перешагиваю через труп. Прошел в гостиную. — Фух, ну и денек, — пробормотал я, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

Взгляд скользнул по комнате. Стол был чист. Идеально чист. Ни скатерти, ни вазочки с конфетами. Но главное — в углу, на журнальном столике, где я торжественно водрузил вчера свой подарок... Пусто. Мультиварки не было. Только след на ковре от коробки.

Я остановился. Мозг начал буксовать. Убрала в шкаф? Спрятала? Отдала маме? Я двинулся на кухню. Мой желудок требовал инспекции кастрюль, несмотря на странности. Я вошел в кухню. Темно. Включил свет.

Кухня сияла чистотой. Раковина сухая. Плита — холодная и чистая. На плите — ничего. Ни кастрюль, ни сковородок. Пустые конфорки смотрели на меня черными дырами. Я рванул дверцу холодильника. Свет внутри загорелся, освещая... полки. Стеклянные полки. Банка с горчицей. Половина лимона. Бутылка минералки. И всё. Где мясо? Где салаты? Где торт? Где, мать вашу, еда?!

Я захлопнул холодильник. И тут я увидел это. Маленький магнитик «Счастье в мелочах». Прямо перед моим носом. И под ним — белый листок. Чек. Длинный кассовый чек.

Я еще не читал, что там написано. Я просто смотрел на этот клочок бумаги, и у меня холодело в животе. Рука метнулась к пиджаку, в котором я приехал. Но я был в другом пиджаке. Тот, синий, валялся в коридоре. В кармане. Я оставил чек в кармане.

Мир качнулся. Я медленно протянул руку и снял бумажку. «Ювелирный дом "Golden Era"». Браслет. 124 990 рублей. «Вложили открытку: "Моей страстной Аллочке"».

Буквы прыгали перед глазами. Она нашла. Она всё знает.

— Твою мать, — выдохнул я.

По спине пробежал холодок. Я медленно повернулся. Я был не один. В дверном проеме кухни стояла Зоя. Она была в домашнем, но не в привычном халате, а в каких-то старых джинсах и футболке. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня. В ее руках была книга.

Она не кричала. Не плакала. Не кидалась на меня с кулаками. Она смотрела на меня так, как смотрит патологоанатом на интересный, но уже начавший разлагаться труп. Спокойно. Изучающе. С легкой брезгливостью.

— Зоя... — мой голос предательски дрогнул. — Я... это не то...

— Привет, Аркадий, — сказала она. Голос был ровным, без единой эмоции. — Как командировка? Как Тверь? Погода там хорошая?

Я сглотнул. В горле пересохло. — Зой, давай поговорим. Я всё объясню. Это ошибка. — Ошибка? — она чуть приподняла брови. — Ошибка в расчетах? Или ошибка в выборе жены, которая умеет читать?

Она прошла мимо меня к столу, налила себе воды из графина. — Ты голоден? — спросила она. Я кивнул, цепляясь за эту соломинку. Ну вот! Забота! Сейчас всё наладится. — Очень. Умираю просто.

Зоя сделала глоток воды. — В Твери, говорят, отличные рестораны, — сказала она. — Жаль, что ты не поел там. Потому что здесь кухня закрыта.

Она развернулась и пошла к выходу. — Эй! — я опешил. — Ты куда? А ужин? Она остановилась в дверях. — Ужин? — переспросила она. — Ужин у Аллочки. Она же страстная. Пусть она тебя и кормит.

Зоя ушла в спальню. Я услышал, как щелкнул замок двери. Я остался стоять посреди стерильной кухни, сжимая в руке чек на сто двадцать пять тысяч и букет из трех дешевых гвоздик, который я так и не успел подарить.

В животе урчало. А в голове билась одна мысль: «Она не ушла. Это хуже. Она осталась».