Глава 28. Палата номер шесть

Гипертонический криз. Вероятность симуляции — восемьдесят пять процентов. Вероятность реального ухудшения на фоне стресса — пятнадцать. Цель манипуляции — возврат к ресурсу. Используемый инструмент — шантаж через чувство вины с привлечением аффилированного лица (дочери). Задача: провести аудит, сверить заявленные показатели с реальными. Не поддаваться эмоциональному воздействию. Работать по протоколу.

Эта мысль, сухая, как выдержка из технического регламента, была единственным, что удерживало меня в вертикальном положении. Я стояла посреди длинного, тускло освещенного коридора кардиологического отделения. Воздух, густой и неподвижный, пах хлоркой, вареной капустой и той специфической, кисловатой нотой несвежего белья, которая бывает только в казенных учреждениях. Раньше этот запах вызвал бы у меня приступ паники, желание бежать, спасать, суетиться. Сейчас я воспринимала его как данность. Как неизбежный производственный дефект системы, которую никто не собирается чинить.

Я сделала глубокий вдох, но вместо кислорода легкие наполнились запахом чужой боли. Это было единственное, что пробивало мою новую броню. Я не боялась за Аркадия. Я боялась за себя — за ту старую, рефлекторно-заботливую Зою, которая могла проснуться в любую секунду, отбросить протокол и кинуться реанимировать то, что давно умерло и начало разлагаться.

— Держать строй, — прошептала я, как мантру. — Ты не жена. Ты — инспектор ОТК на аварийном объекте.

На тумбочке в моей руке стоял термос. В нем был куриный бульон. Прозрачный, золотистый, сваренный по всем правилам диетологии. Я приготовила его сегодня утром, в доме Вячеслава, на его идеальной, сияющей чистотой кухне. Это было иррациональное действие, рудимент прошлой жизни, от которого я не смогла избавиться. Словно последняя, формальная дань обанкротившемуся предприятию. Не акт любви. Акт о списании.

Я толкнула тяжелую дверь с облупившейся краской и табличкой «Палата 6». Спектакль был в самом разгаре, и, судя по всему, меня ждали.

На скрипучей больничной койке, под казенным одеялом в ромбик, возлежал Аркадий. Он был обложен подушками так, словно был не пациентом кардиологии, а египетским фараоном, готовящимся к путешествию в загробный мир. К его руке была подключена капельница — прозрачный пакетик с физраствором, который, впрочем, придавал всей мизансцене необходимый драматизм. Глаза его были страдальчески прикрыты, на лбу выступила искусно изображенная испарина, а грудь вздымалась так, словно каждый вздох давался ему с боем.

На стуле у кровати, как скорбящий ангел, сидела Василиса. Увидев меня, она вскочила, и ее лицо, опухшее от слез, исказилось укором. — Ну наконец-то! — прошипела она, бросаясь ко мне. — Он тебя звал! Всю ночь! Он бредил, повторял твое имя!

Из-под подушек раздался слабый, но полный трагизма стон. — Зоенька… Ты пришла… Я знал… я верил…

Аркадий медленно, с видимым усилием, повернул голову. Его взгляд, полный вселенской скорби, был устремлен на меня. Он попытался протянуть руку, но она бессильно упала на одеяло. Дешевая, предсказуемая, но от этого не менее отвратительная игра.

Я прошла в палату, не обращая внимания на ядовитое шипение дочери. Спокойно, с деловитым стуком, поставила термос на металлическую тумбочку. — Здравствуй, Аркадий, — мой голос прозвучал в тишине палаты ровно и чужеродно, как сводка погоды во время трансляции оперы. — Как самочувствие? Какое давление показывали приборы при поступлении? Систолическое и диастолическое.

Василиса замерла с открытым ртом. Аркадий, кажется, на секунду забыл, что должен умирать, и моргнул. Они ждали слез, объятий, причитаний «Что же ты наделал!». Они не были готовы к техническому опросу.

— Какое… давление… — прохрипел Аркадий, снова входя в роль. — Разве это важно… когда душа… болит… — Важно, — отрезала я. — Душа — это категория метафизическая, ее к кардиограмме не приложишь. А цифры — это факт. Так какое давление? Какой пульс? Была ли аритмия? Врач уже дал заключение по ЭКГ? Я хочу видеть распечатку.

— Я… я не помню… — Аркадий растерянно посмотрел на дочь, ища поддержки. — Голова кружится… все как в тумане… — Мама, что ты за вопросы задаешь?! — взорвалась Василиса. — Ему плохо! Он умирает! А ты как следователь на допросе! Где твое сердце?! — Мое сердце, Василиса, на месте. Оно работает стабильно, без перебоев, в отличие от некоторых. И именно поэтому я хочу понять, что здесь происходит — реальное аварийное состояние или имитация с целью недобросовестной конкуренции за ресурсы. — Ты… ты ужасна! — прошептала дочь, и в ее глазах блеснули свежие слезы.

Я проигнорировала ее. Я смотрела на Аркадия, на его закрытые глаза, на то, как мелко подрагивают его ресницы. Он играл. Он ждал. Он ждал, что я сломаюсь, что во мне проснется «мудрая женщина» и начнет его утешать, спасать, брать на себя ответственность за его «кризис».

Нужно было менять тактику. Разобрать эту конструкцию, чтобы увидеть, что внутри. Я огляделась. Мой взгляд упал на пустой графин, сиротливо стоящий на тумбочке рядом с термосом.

— Больному нужно пить, — сказала я, поворачиваясь к Василисе. Голос мой был спокоен и не допускал возражений. — Дегидратация при кардиологических проблемах опасна. В конце коридора стоит кулер. Принеси воды. — Но… я не хочу оставлять его одного! — Я побуду здесь. А ты иди. Это необходимо.

Она хотела было возразить, но мой тон был тоном начальника цеха, отдающего распоряжение, которое не обсуждается. Она надула губы, но взяла графин и, метнув в меня полный ненависти взгляд, вышла из палаты. Тишина. Теперь он остался со мной один на один. — Зоенька… — начал он снова, с новой силой вживаясь в образ. — Не слушай ее… Она молодая, глупая… Главное, что ты здесь… Я все понял… Я был таким идиотом… Эта Алла… это ошибка… наваждение… Только ты…

Он говорил, а я думала: «Он ждет, что я сейчас сяду рядом. Начну его утешать. Ему нужен зритель». Нужно было лишить его зрителя. — Я сейчас, — сказала я, прерывая его. — Попробую найти лечащего врача. Нужно обсудить динамику.

Я вышла из палаты, прикрыв за собой дверь, но не до конца, оставив крошечную щель. В коридоре было пусто. Василиса с графином скрылась за поворотом. Я не пошла искать мифического врача. Я сделала пять шагов в сторону и прислонилась к стене, к информационному стенду с заголовком «Профилактика инфаркта миокарда». Делая вид, что с огромным интересом изучаю симптомы и факторы риска, я замерла. Я не подслушивала. Я проводила следственный эксперимент.

Тишина в палате длилась недолго. Ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы убедиться, что его не слушают. Послышался шорох. Потом скрип кровати. А потом — голос. Голос Аркадия. Но это был не тот слабый, умирающий хрип, который я слышала секунду назад. Это был его обычный, бодрый, самодовольный баритон.

— Сань, привет! — говорил он в трубку, понизив голос, но в больничной тишине я слышала каждое слово. — Да не ори, я из больнички…

Пауза. Он слушал, что ему отвечают.

— Да какой инфаркт, ты что! Успокойся! Гипертонический криз, давление скакнуло. Но я разыграл все как по нотам! Лежу тут под капельницей, как герой-любовник, умирающий от любви.

Он тихо, мерзко хихикнул.

— Слушай, ты не представляешь! Прибежала! Как миленькая! С бульоном! Я же говорил, она без меня — ноль! Этот ее «бунт» — просто бабские капризы, климакс. Стоило только нажать на нужную кнопку — и всё, система перезагрузилась… Да, и дочка тут, рыдает, помогает… План такой: сейчас я ее на жалость возьму, пусть пару дней поухаживает, отмоет меня, откормит. А потом начну давить, чтобы квартиру на меня переписала или хоть денег дала, а то эта Алла, сука, всю кровь выпила… Да, разведу эту дуру, как котенка. Она же без меня ничто, куда она денется…

Я стояла, глядя на плакат. На нарисованное сердце с черной зоной некроза. Я не вздрагивала. Я не плакала. Я не дышала. Время остановилось. Звуки больничного коридора — шарканье тапочек, покашливание, далекий звонок телефона — исчезли. Внутри меня, там, где раньше был сложный, запутанный узел из любви, привычки, долга и вины, что-то с щелчком оборвалось. Это не была боль. Боль — это когда рвется живое. Это было… облегчение. Холодное, стерильное, абсолютное. Как будто хирург наконец-то ампутировал гангренозную конечность, которая годами отравляла весь организм. Жалость. Вот что это было. Последний, самый живучий, самый ядовитый микроб в моей крови. Он умер. Не в агонии. Он просто испарился, аннигилировал, не оставив после себя даже пепла. Я смотрела на схему сердца на плакате, но видела не его. Я видела схему своей жизни. И я видела, где именно был дефект. Критическая ошибка проектирования. Я была спроектирована так, чтобы спасать. Но я никогда не закладывала в проект возможность того, что спасаемый не тонет, а просто держит меня за горло под водой, чтобы самому удобнее было дышать.

Я медленно, как автомат, отлепилась от стены. Развернулась. Пошла обратно к палате. Мои шаги были бесшумными. Каблуки не стучали. Я плыла по линолеуму, как призрак. Призрак той женщины, которой я была еще пять минут назад.

Я вошла без стука. Аркадий, услышав шаги, торопливо сунул телефон под подушку и снова принял позу умирающего лебедя. — Зоенька… это ты? Врача нашла?.. Я молча подошла к его тумбочке. Он смотрел на меня из-под полуопущенных ресниц, ожидая, что я сейчас начну суетиться, рассказывать, что сказал врач, мерить ему давление. Я взяла термос. Свой термос с бульоном. Он был еще теплым. — Знаешь, Аркадий, — сказала я тихо. Мой голос звучал глухо, как из-под земли. — У хорошего актера не должно быть слышно суфлера. А у тебя весь заговор трещит по швам. Очень низкое качество постановки. Брак. Я повернулась, подошла к окну. Там, на подоконнике, в глиняном горшке, умирало какое-то казенное растение — скорее всего, герань. Земля в горшке была сухой и потрескавшейся. Я открутила крышку термоса. Золотистая, ароматная жидкость, в которой было мое время, мое старание, остатки моего чувства долга, полилась в сухую землю. Бульон впитывался мгновенно, не оставляя следа. — Полив окончен, — сказала я, глядя на то, как исчезает последняя капля. — Ресурс исчерпан. Я закрутила пустой термос, поставила его обратно на тумбочку. — Что… что ты делаешь? — прошептал Аркадий. В его голосе впервые за все время прозвучал не фальшивый, а настоящий, животный страх. Он понял, что его раскусили. — Провожу утилизацию неликвидных активов, — ответила я, не глядя на него. Я развернулась и пошла к двери.

В этот самый момент в коридоре показалась Василиса, несущая графин с водой. Увидев, что я направляюсь к выходу, она ускорила шаг и преградила мне дорогу. — Мама, ты куда?! Ты не можешь уйти! Ему плохо! Она поставила графин на пол и схватила меня за руку. Хватка была крепкой, отчаянной. — Ты его не бросишь! Я не позволю! Я медленно опустила взгляд на ее руку, вцепившуюся в мое пальто. — Убери руку, Василиса, — сказала я. Не громко. Но с такой ледяной нотой, что она вздрогнула и инстинктивно разжала пальцы. — Но папа… — Твой отец, — я посмотрела ей прямо в глаза, — не при смерти. Он просто банкрот. Моральный и финансовый. И он пытается сделать тебя соучастницей в своей последней афере, чтобы снова подключиться к моему ресурсу. — Это неправда! — закричала она, но в ее голосе уже не было уверенности, только паника. — Он любит тебя! Он страдает! — Он любит комфорт. А страдает от того, что его лишили бесплатного обслуживания. И ты, — я сделала шаг к ней, заставляя ее попятиться, — ты боишься не за его жизнь. Ты боишься за свой кошелек. За свою учебу. За свою будущую ипотеку. Ты пришла сюда не спасать отца. Ты пришла спасать свой уровень жизни. Ее лицо побледнело. Она смотрела на меня, как на чудовище, которое вдруг заговорило на человеческом языке, вскрывая ее самые постыдные мысли. — Это больше не мои проблемы, — закончила я, обходя ее, как обходят препятствие на дороге. — Ищи другие источники финансирования. Или иди работать. — Я тебя ненавижу! — донеслось мне в спину. Я не обернулась. Я шла по коридору, и каждый мой шаг был ударом молотка, забивающего последний гвоздь в крышку гроба моего прошлого. Навстречу мне шла медсестра с каталкой. — Девушка, вы к кому? — спросила она. — Я? — я остановилась на секунду. — Я здесь ни к кому. Ошиблась этажом.

Я вышла на улицу, под холодный, моросящий дождь. Остановилась. Подняла лицо к серому, безразличному небу. Капли стекали по щекам, смешиваясь с тем, что могло бы стать слезами, но уже никогда ими не станет. Ошибка в расчетах. Вероятность симуляции — сто процентов. Объект признан неремонтопригодным. Рекомендация: полная утилизация.