Глава 41. Одиночество в сети (Аркадий)

от лица Аркадия

— Твои четверть квартиры, Аркаша, это где-то в туманном будущем. А мою краковскую колбасу ты жрешь в настоящем.

Голос Сани прозвучал над самым моим ухом, заставив меня вздрогнуть и выронить ложку, которой я размешивал растворимый кофе в щербатой кружке. Я сидел на шаткой табуретке посреди тесной кухни, пропахшей въевшимся застарелым жиром, дешевым табаком и немытым мужским телом. На мне был тот самый серый, вытянутый свитер с катышками, в котором я несколько дней назад разыгрывал больного инвалида в зале суда. Свитер уже откровенно пованивал, но переодеваться мне было не во что — всё более-менее приличное Алла вывезла в неизвестном направлении.

Саня, уже затянутый в черную форму охранника, стоял надо мной и застегивал ремень с рацией. В его мутных, похмельных глазах не было ни капли того уважительного подобострастия, с которым он еще недавно пил мой дорогой армянский коньяк за моим же безупречно чистым кухонным столом.

— Саня, ну ты чего начинаешь? — я попытался включить свой фирменный, снисходительно-бархатный тон руководителя, который всегда безотказно работал на подчиненных. — Я же тебе объяснил: как только пройдут торги по недвижимости, как только мне упадет транш на счет, я всё компенсирую. С процентами. Ты же знаешь, я человек слова. У меня сейчас просто временный кассовый разрыв. Бюрократия, сам понимаешь.

Бывший друг, с которым мы выпили не один литр спиртного, обсуждая женскую меркантильность, лишь криво усмехнулся. Он достал из кармана помятую пачку, выудил сигарету и закурил прямо на кухне, стряхивая пепел в грязную раковину.

— Аркаша, мне твой «кассовый разрыв» за коммуналку в ЖЭКе не предъявить. Я сам от зарплаты до аванса тяну. Ты тут уже неделю на моей раскладушке спину гнешь. Воду льешь, свет жжешь, в холодильник ныряешь так, будто там супермаркет. Скидывайся на коммуналку и продукты, брат. Пять тысяч в неделю. Или ищи другую гостиницу. Я не благотворительный фонд для бывших начальников.

— Пять тысяч?! — я поперхнулся копеечным кофе. — За этот клоповник? — Не нравится — вокзалы у нас бесплатные. С подогревом, — Саня выпустил струю едкого дыма мне в лицо. — Вечером вернусь со смены. Чтобы деньги лежали на столе. Бывай.

Хлопнула входная дверь, осыпав с косяка мелкую крошку сухой штукатурки. Я остался один.

Сжав кулаки так, что нестриженые ногти впились в ладони, я уставился на липкую клеенку стола. «Гостиница». Он назвал свою вонючую, заваленную пустыми пивными бутылками конуру гостиницей. Мужская дружба, братство, взаимовыручка — всё это оказалось таким же дешевым мифом, как и моя мнимая неприкосновенность. Как только у меня исчез статус, исчез доступ к забитому деликатесами холодильнику, исчезла аура успешности, которую так тщательно наглаживала и крахмалила Зоя — Саня мгновенно перевел наши отношения в коммерческую плоскость.

До аванса на моей опостылевшей работе оставалось больше недели. На моей зарплатной карте — единственной, которую еще не заблокировал банк за просрочки по кредитам, выпотрошенным Аллой — лежала жалкая тысяча рублей. Я не мог дать ему пять тысяч.

Мне срочно была нужна новая база. Новый донор.

Женщина. Эта мысль пришла естественно и просто. Женщина — это же не Саня с его тарифами. Правильная женщина, традиционная, понимающая, отдаст всё сама. Ради статуса быть рядом с таким мужчиной, как я. Ради твердого мужского плеча в доме. Да, сейчас я временно без жилья, но я же не альфонс, я — инвестиция в ее счастливое будущее!

Алла была фатальной ошибкой. Хищная, пустая, молодая дура, которая умела только брать. Зоя — холодная расчетливая машина, возомнившая себя центром вселенной. Мне нужна была нормальная. Уютная. Та, которая оценит мою душевную глубину. Которая испечет пирог, выгладит рубашку и будет смотреть мне в рот, пока я буду решать свои «временные» проблемы, лежа на её диване.

Я встал, подошел к своей куртке, висящей на гвозде в коридоре, и достал телефон. Это был дешевый, безымянный китайский аппарат с пластиковым экраном, который я купил с рук в переходе взамен разбитого. Экран отзывался на касания с раздражающим опозданием, но для моей задачи этого было достаточно.

Я скачал самое популярное приложение для знакомств. Первая проблема возникла на этапе регистрации. Система требовала фотографию. Я прошел в ванную, посмотрел в мутное, заляпанное мыльными брызгами зеркало. Оттуда на меня глядел стареющий, помятый мужик с землистым цветом лица, намечающимся двойным подбородком и неряшливой щетиной. В сером свитере с катышками я выглядел именно тем, кем сейчас являлся: нищим приживалой в чужой однушке.

Нет, такой фасад не продастся. Женщины любят глазами. Им нужна красивая обертка, обещание стабильности. Я вернулся на скрипучую раскладушку, зашел в облачное хранилище своих старых файлов и начал листать галерею. Вот оно. Идеально. Фотография десятилетней давности. Отпуск в Турции, вечерний ресторан при дорогом отеле. Я стою у барной стойки, небрежно опираясь на нее локтем. На мне темно-синий летний костюм идеального кроя — помню, как Зоя потратила две недели, подгоняя его по моей фигуре перед той поездкой. У меня густые, еще темные волосы, в руке бокал с хорошим вином, а на лице — та самая уверенная, снисходительная полуулыбка хозяина жизни.

Правда, в кадр сбоку попало плечо Зои в вечернем платье. Я привычным, раздраженным движением пальцев кадрировал снимок, безжалостно отрезая бывшую жену, стирая ее из кадра. Я оставил только себя — блестящего, солидного мужчину. Я даже не задумался о том, что отрезаю человека, который этот самый фасад и создал.

Теперь описание. Текст должен был стать фильтром, отсекающим меркантильных хищниц. Он должен был привлечь ту самую, готовую служить и спасать. Мои пальцы застучали по дешевому экрану: «Настоящий мужчина. Руководитель. Устал от современных эмансипированных дам, которым нужен только кошелек. Ищу уютную, домашнюю женщину для создания теплого очага. Ту, которая умеет вдохновлять, печь пироги и ценить своего мужчину за его душу и интеллект. В отношениях ценю отдачу, верность и женскую мудрость».

В графе «Возраст» я, не дрогнув ни единым мускулом, стер свои пятьдесят два и вбил уверенные «46». Мужчины стареют медленнее, никто не заметит разницы.

«Готово», — я нажал кнопку публикации. Фальшивая витрина была выставлена на всеобщее обозрение.

Я лег на провисший брезент раскладушки и начал листать анкеты. Мой внутренний оценщик, воспитанный годами сытой, комфортной жизни при Зое, был придирчив и безжалостен. Я вел себя как состоятельный покупатель, не имея при этом ни копейки в кармане. Слишком молодые, с губами «уточкой» и на фоне рулей от мерседесов летели влево. «Этим только бабки подавай, проходили с Аллочкой, спасибо. Хватит». Ровесницы, пятьдесят и старше, с морщинками у глаз и честными седыми прядями тоже отправлялись в утиль. «Старые. Я с такой в постель не лягу, я еще мужчина в самом соку, мне эстетика нужна».

Я искал золотую середину. Женщин сорок — сорок пять. Миловидных, но не слишком оттюнингованных, чтобы не требовали многого. С фотографиями на фоне дачных кустов, простых кухонных гарнитуров или заставленных книгами стеллажей. Я искал в их глазах усталость от одиночества и скрытую готовность стать для кого-то «надежным тылом».

Через полчаса телефон завибрировал в руке. На экране вспыхнула яркая надпись: «Взаимная симпатия!» Сработало! Идеальный костюм и правильный текст сделали свое дело. Внутри меня разлилось густое, маслянистое самодовольство. Рынок меня все еще котировал! Зоя — просто слепая дура. Она не удержала золото, а вот эти, нормальные женщины, понимают, кто перед ними.

Первой была Елена. 43 года, бухгалтер. На фото — приятная, чуть полноватая женщина в блузке, сидит за офисным столом. Я решил начать сразу, по-деловому, но с легким налетом галантности. «Добрый вечер, Елена. У вас очень добрые, настоящие глаза. Редкость в наше время пластика и фальши. Как насчет того, чтобы познакомиться поближе?»

Она ответила через минуту: «Здравствуйте, Аркадий. Спасибо за комплимент. Вы тоже выглядите очень солидно. Чем занимаетесь?»

Я быстро набрал, чувствуя, как рыба заглатывает наживку: «Руковожу направлением в крупной компании по продаже элитной керамики. Работа отнимает много времени и сил, поэтому ищу домашний уют. Вы любите готовить?»

Елена: «Люблю, если есть для кого. А вы один живете? В каком районе?»

Вопрос про жилье заставил меня на секунду притормозить. Признаваться, что я ночую на чужой раскладушке в Кузьминках, в мои планы не входило. Я включил режим обтекаемой солидности, который так часто спасал меня на работе. «Я сейчас нахожусь в неком переходном периоде. Решаю сложные бумажные вопросы с элитной недвижимостью, поэтому временно остановился у партнера по бизнесу. Но я мобилен. А вы?»

Сообщение было прочитано. Внизу экрана запрыгали точки — Елена набирала текст. Я уже представлял, как она пригласит меня к себе, приготовит горячий ужин, нальет чаю... Ответ прилетел как хлесткая пощечина. «Понятно. Очередной взрослый мальчик в "переходном периоде" ищет женщину с квартирой, к которой можно переехать со своими правилами. Извините, Аркадий. Спонсорство бездомных руководителей меня не интересует. Удачи в поисках».

Я опешил. Несколько раз перечитал короткое сообщение, не веря глазам. Она даже не дала мне шанса пустить пыль в глаза! Я лихорадочно начал печатать ей гневный ответ, хотел объяснить, что она теряет свой единственный шанс на нормального мужика, но под ее именем уже загорелась серая плашка: «Пользователь ограничил вам доступ».

— Дура, — прошипел я, отбрасывая телефон на живот. — Бухгалтерша хренова. Сиди дальше со своими отчетами, старая дева.

Но у меня был еще один «мэтч». Марина, 45 лет, старшая медсестра. Симпатичная блондинка с усталой улыбкой. Я решил сменить тактику. Никаких разговоров о жилье и быте. Нужно сразу брать быка за рога, давить на романтику и эмоции. «Марина, ваш профиль — как глоток свежего воздуха. Вы кажетесь такой искренней, такой понимающей. Я бы очень хотел увидеть вашу улыбку вживую. Давайте выпьем кофе?»

Марина ответила быстро: «С удовольствием, Аркадий! У меня как раз завтра выходной. Я очень люблю "Кофеманию" на Тверской, там потрясающие десерты. Во сколько вам будет удобно?»

У меня внутри всё оборвалось. Словно я шагнул в пустую шахту лифта. «Кофемания». Центр Москвы. Два кофе и два десерта там обойдутся минимум в две с половиной тысячи рублей. У меня на карте лежала одна тысяча. Ровно тысяча рублей, на которую я планировал купить макарон и самых дешевых сосисок на ближайшие дни, чтобы не сдохнуть с голоду. Я застучал пальцами по экрану, пытаясь выкрутиться, сохранив лицо: «Марина, Тверская — это так банально и шумно. Я человек, который ценит душевность, а не пафос. Может быть, мы лучше возьмем кофе навынос в парке Сокольники? Прогуляемся по осенним аллеям, посмотрим друг другу в глаза, поговорим о настоящем. В дорогих ресторанах нет души».

Пауза длилась около трех минут. Я почти физически чувствовал, как на том конце провода женщина с усталой улыбкой проводит жесткую дефектовку моего предложения, сверяя мой дорогой костюм на фото с предложением померзнуть в парке. Ответ Марины был сухим и коротким, как выстрел: «Понятно. Очередной пополамщик или просто нищеброд, ищущий бесплатный сервис ухаживаний. Мне 45, Аркадий. Я в парках по лужам нагулялась в студенчестве. Не тратьте мое время. И фото свое старое смените, не позорьтесь».

И снова — бан. Блокировка.

Я вскочил с раскладушки. Дешевый телефон чуть не вылетел из трясущихся рук. Дыхание перехватило от ярости и жгучего, невыносимого стыда. Меня оценивали. Меня, Аркадия Васюкова, пропускали через какой-то унизительный фильтр, взвешивали на весах и отбраковывали с первого же сообщения! Женщины за сорок, эти «одинокие и брошенные», которых я планировал осчастливить своим присутствием, оказались расчетливыми, жесткими аудиторами. Они ничем не отличались от Зои! Они не велись на красивые слова про «душу» и «традиционные ценности». Они четко, как сканеры, считывали между строк мою финансовую несостоятельность. Эпоха наивных домохозяек, готовых тащить мужика на своем горбу за один только факт наличия штанов в доме, безвозвратно ушла.

Весь день я провел, маниакально листая анкеты. Я снижал планку. Я писал женщинам старше пятидесяти. Я писал разведенным с тремя детьми. Я писал тем, чьи лица были откровенно серыми и измученными тяжелой жизнью. Но сценарий повторялся раз за разом с пугающей, математической идентичностью. Стоило мне попытаться уйти от конкретных вопросов о доходе, месте жительства или пригласить на «бесплатную прогулку», как меня мгновенно выводили на чистую воду и блокировали. Рынок изменился. Никто больше не хотел брать «кота в мешке» в обмен на комплименты. Женщины научились считать свои ресурсы.

К восьми вечера, получив пятый отказ подряд от женщины, работающей простым кассиром, у которой хватило наглости спросить, какая у меня марка машины, я сорвался. Мое уязвленное, растоптанное в кровавую кашу эго, не имеющее больше рядом Зои, на которую можно было бы безнаказанно выплеснуть этот яд, требовало немедленного реванша. Я зажал кнопку микрофона в чате.

— Да вы все просто меркантильные стервы! — заорал я в динамик телефона, меряя шагами грязную кухню Сани. Мой визгливый голос эхом отскакивал от засаленных стен. — Вам всем только кошелек нужен! Вы забыли, что такое женское предназначение! Мужчину нужно ценить за душу, за его внутренний мир, за то, что он просто есть рядом! А вы — калькуляторы ходячие! Проститутки бытовые! Вы сгниете в своем одиночестве со своими котами, потому что нормальные мужики к вам на пушечный выстрел не подойдут! Подавитесь своими квартирами!

Я отпустил палец. Аудиосообщение улетело собеседнице. Я тяжело дышал. Грудь судорожно вздымалась. На секунду мне показалось, что я одержал верх, высказав им всем правду в лицо, поставив их на место. Но через три секунды дешевый экран приложения моргнул. Фотографии женщин исчезли. Мой профиль с идеальным турецким костюмом схлопнулся в черную точку. На белом фоне появилась красная, равнодушная системная табличка: «Ваш аккаунт навсегда заблокирован за нарушение правил сообщества, оскорбительное поведение и агрессию в адрес других пользователей».

Я тыкал пальцем в экран. Пытался перезагрузить приложение, нажимал неактивную кнопку «Оспорить решение». Бесполезно. Алгоритм меня выплюнул. Я был физически отрезан от рынка. Меня сняли с торгов. Я оказался стопроцентным неликвидом, бракованным товаром, который не подлежит даже уценке.

В прихожей громко заскрежетал замок. Вернулся Саня со смены. Он вошел на кухню, тяжело ступая и даже не разуваясь. Молча подошел к столу. Достал из шуршащего полиэтиленового пакета бутылку самой дешевой, сивушной водки с криво наклеенной этикеткой и бросил рядом толстое кольцо краковской колбасы в жирной целлофановой оболочке. Никаких хрустальных бокалов. Никакой аккуратной нарезки на красивой тарелочке. Саня открыл навесной шкафчик и достал два мутных пластиковых стаканчика, оставшихся, видимо, после какого-то древнего летнего пикника. Свернул металлическую пробку с бутылки и щедро, не жалея, плеснул прозрачной жидкости в пластик.

— Ну чего стоишь, застыл? — хрипло спросил он, небрежно отрезая кусок колбасы прямо на клеенке своим выкидным карманным ножом. — Деньги на коммуналку нашел? — Завтра... — севшим, чужим голосом выдавил я, не отрывая взгляда от водки. — Завтра займу на работе. — Смотри мне, руководитель, — он пододвинул один пластиковый стаканчик ко мне. — Пей.

Еще месяц назад я бы устроил грандиозный скандал. Я, Аркадий Васюков, пил только французский коньяк не моложе семи лет выдержки, подолгу смакуя его из правильного пузатого бокала, презрительно и свысока осуждая маргиналов, глушащих дешевую водку на грязных кухнях. Я считал себя гурманом. Эстетом.

Я посмотрел на пластиковый стаканчик. На его помятые, мутные края, покрытые мелкими царапинами. Моя рука, дрожащая мелкой дрожью, сама потянулась к столу. Я взял этот стаканчик. Без единого слова протеста. Без тени былого высокомерия. Дешевый пластик мягко и жалко хрустнул под моими пальцами.

Я запрокинул голову и одним глотком влил в себя теплую, вонючую жидкость. Водка обожгла горло безжалостным огнем, ударила в нос резким запахом сивушных масел, заставив на глазах выступить непроизвольные слезы. Я судорожно занюхал ее рукавом своего серого свитера и молча, послушно взял протянутый Саней кусок жирной колбасы.

Я медленно жевал, глядя на лежащий на столе заблокированный китайский телефон с погасшим экраном. В этот момент, под светом тусклой лампочки без плафона, до меня дошел весь неподъемный, свинцовый ужас моей новой реальности. Суд не просто забрал мои деньги и станки Зои. У меня отняли меня самого.

Тот успешный, солидный мужчина в хорошем костюме с фотографий, тот уважаемый руководитель, к которому прислушивались, тот эстет с бокалом коньяка — его никогда не существовало в природе. Он был лишь красивой, очень качественной голограммой, которую проецировала в пространство Зоя. Ее неиссякаемая энергия, ее заработанные деньги, ее идеальные швы и выглаженные по утрам воротнички создавали мою плотность. Как только она отключила проектор, голограмма погасла в ту же секунду.

На скрипучей раскладушке остался сидеть человек, чья реальная, объективная рыночная стоимость была в точности равна этому мутному пластиковому стаканчику с дешевой водкой.