Глава 44. Чужой праздник (Аркадий)

от лица Аркадия

Двести восемьдесят рублей.

Я стоял у кассы сетевого супермаркета, тупо глядя на горстку мелочи и две смятые сотенные бумажки на дне своей ладони. Еще полгода назад я оставлял такую сумму на чай нерасторопному парковщику, даже не удостаивая его взглядом. Сегодня это был мой бюджет на ближайшие двое суток. Кассирша, женщина с серым, землистым лицом и глубокими тенями под глазами, нетерпеливо пробила мои покупки: пачку макарон, чье название я раньше даже не замечал на нижних полках, уцененный батон на грани истечения срока годности и банку дешевого пива по акции.

— Пакет брать будете? — каркнула она, даже не поднимая глаз.

— Нет, — буркнул я, сгребая продукты.

Я распихал еду по карманам куртки. Куртка была отвратительной. Тонкий, блестящий кожзам, купленный на рынке в Люблино после того, как ударили первые октябрьские заморозки. Она не грела, мерзко скрипела при каждом движении, а нижняя кнопка отвалилась на второй день носки. Мою хорошую зимнюю куртку на натуральном меху еще весной умыкнула сбежавшая Аллочка, вместе с остатками моей заначки.

Выйдя на улицу, я поежился. Промозглый осенний ветер с размаху ударил в лицо, забрался под искусственную кожу, напомнив, что под ней надет всё тот же серый свитер с катышками, который я теперь стирал хозяйственным мылом в раковине.

Моя жизнь схлопнулась до размеров крошечной, пропахшей плесенью и чужой старостью комнаты в коммуналке на Выхино. Двадцать пять процентов от стоимости нашей бывшей с Зоей квартиры, которые присудил мне суд, испарились с пугающей скоростью. Сначала банк списал огромный долг по кредитной карте — тот самый, который мы с Аллочкой проедали в ресторанах и бутиках. Потом свою львиную долю с безжалостной улыбкой забрал адвокат Эдуард Валерьевич. Оставшихся крох хватило лишь на то, чтобы оплатить эту комнату на полгода вперед и отдать долг Сане, который вышвырнул меня со своей раскладушки. Мой «Опель» и ржавый металлический гараж ушли перекупщикам за бесценок — нужно было на что-то есть и закрывать пени, пока я искал работу.

Работа. Это слово теперь вызывало у меня физическую тошноту. Бывший «Руководитель направления элитной керамики» теперь числился кладовщиком-консультантом на строительном рынке. Хозяин точки, наглый, вечно жующий семечки мужик моложе меня на десять лет, обращался ко мне исключительно: «Эй, Петрович, метнись-ка за фитингами». Мои ухоженные руки огрубели от таскания коробок с унитазами, а под ногтями въелась невымываемая картонная пыль.

Я шел к метро, проклиная всё на свете. Я винил Зою, которая цинично обобрала меня, прикрывшись своими бухгалтерскими бумажками. Винил Василису, которая перестала отвечать на мои звонки, выбрав сторону матери и ее сытой жизни. Винил Аллу, сбежавшую при первых же трудностях. Мир был ко мне несправедлив. Я был жертвой обстоятельств, благородным львом, которого гиены обманом загнали в яму.

Сегодня меня занесло в центр. Хозяин точки послал забрать какие-то накладные в головном офисе поставщика на Тверской. Я выполнил поручение и теперь брел по широкому, ярко освещенному проспекту к метро.

Центр Москвы жил своей сытой, дорогой жизнью. Вдоль тротуаров стояли премиальные иномарки, из панорамных окон ресторанов лился теплый, золотистый свет, люди в дорогих пальто спешили по своим делам, оставляя за собой шлейфы тяжелого парфюма. Я шел сквозь эту толпу, чувствуя себя грязным пятном на идеальной картине. Я вжимал голову в плечи, стараясь казаться меньше, словно боялся, что кто-то из моих бывших коллег или партнеров узнает во мне того самого Аркадия Васюкова.

Я остановился у светофора, пережидая поток машин. Прямо передо мной сверкал огнями парадный вход в итальянский ресторан — одно из тех мест, куда нужно бронировать столик за месяц.

К тротуару, мягко шурша широкими шинами, плавно подкатил матово-черный внедорожник. Я узнал эту машину сразу. У меня внутри всё сжалось, а в желудке плеснула жгучая кислота. Тот самый джип.

Дверь со стороны водителя открылась. На тротуар ступил Вячеслав Баринцев. Он не был похож на разодетого пижона. На нем было тяжелое, явно сшитое на заказ пальто из темной шерсти. Он двигался без суеты, с той монолитной, заземленной уверенностью человека, которому никому ничего не нужно доказывать. Он обошел машину и открыл пассажирскую дверь, протянув руку.

Из салона вышла Зоя.

Я отступил на полшага назад, инстинктивно вжимаясь в тень козырька какого-то закрытого бутика. Дыхание перехватило. Я не узнал ее. То есть, мой мозг фиксировал знакомые черты лица, но всё остальное принадлежало совершенно чужой, недосягаемой женщине. На ней не было тех мешковатых, удобных вещей, в которых она годами суетилась на моей кухне. Идеально скроенное пальто цвета графита сидело на ней как вторая кожа, подчеркивая прямую, гордую осанку. Волосы, блестящие в свете уличных фонарей, были уложены в стильную короткую стрижку.

Но поразила меня не одежда. Поразило выражение ее лица. В нем не было той вечной, фоновой озабоченности, не было усталости или готовности угождать. Она смотрела на Баринцева и смеялась. Искренне, легко, запрокинув голову. Он ответил ей какой-то фразой, чуть наклонившись, и в их взаимодействии не было ни капли фальши или зависимости. Они не держались за ручки, как влюбленные подростки. Они шли рядом, плечо к плечу, как два мощных, равноправных партнера, чья гравитация удерживала их вместе лучше любых штампов в паспорте.

Они выглядели как монолит. Как успешная корпорация, в которой нет слабых звеньев.

Меня захлестнула черная, удушливая волна фантомной собственности. Это была моя жена! Моя! Это я привел ее в Москву, это я учил ее жизни! Этот строитель просто пришел на всё готовое, украл мою женщину, мои станки, мою комфортную жизнь! Все это должно было принадлежать мне! Этот смех, этот статус, этот поход в дорогой ресторан!

В груди вспыхнул старый, ядовитый рефлекс. Мозг, годами привыкший доминировать над Зоей, сгенерировал привычный приказ. «Подойти, — забилась в висках лихорадочная мысль. — Подойти и всё испортить. Сказать им в лицо, что они жируют на моих костях. Напомнить этой гордячке, что я вообще-то прозябаю в нищете, пока она тут шампанское пьет! Или... или просто сделать жалкое лицо. Сказать, что мне нечего есть. Надавить на совесть. У нас же дочь. Она должна дать мне хотя бы пять тысяч. Она не посмеет отказать мне при нем, чтобы не показаться бессердечной».

Я стиснул зубы. Правая нога сама сделала шаг из спасительной темноты на освещенный тротуар. Я уже набрал в легкие воздуха, чтобы окликнуть ее, чтобы бросить это свое властное, требовательное: «Зоя!».

И в этот момент мой взгляд наткнулся на огромное, чисто вымытое зеркальное стекло витрины ресторана.

На фоне удаляющихся к дверям заведения фигур Зои и Вячеслава, в стекле отразился я. Я замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Оттуда, из витрины, на меня смотрел не «бывший муж, имеющий право». На меня смотрел сутулый, помятый, стареющий мужик в дешевой дерматиновой куртке. Волосы давно нуждались в стрижке, серый свитер нелепо торчал из-под куртки, а в кармане оттопыривалась банка дешевого пива. Лицо было серым, одутловатым, с глубокими, злыми морщинами у рта.

Я перевел взгляд на отражение широкой, затянутой в дорогой драп спины Баринцева. Потом снова на себя. Иллюзия, в которой я пребывал последние месяцы, рухнула с оглушительным, беззвучным треском.

До меня вдруг дошла абсолютная, катастрофическая бессмысленность моего порыва. Если я сейчас подойду к ним, Баринцев даже не станет со мной драться. Люди его калибра не марают руки о таких, как я. Он просто брезгливо отстранит меня, как грязную ветку, преградившую путь, или кивнет охраннику на входе, чтобы тот убрал дурно пахнущего бродягу с крыльца. А Зоя... Зоя не испытает ни стыда, ни сочувствия. Я знал этот ее новый взгляд. Она посмотрит на меня, как аудитор смотрит на давно списанный и забытый убыток. У меня больше не было ни одной кнопки на ее пульте управления. Провода были перерезаны, контакты заварены наглухо. Я для нее больше не представлял даже проблемы.

Горло сдавило судорогой. Я медленно, пятясь, словно побитая собака, сделал шаг назад. Потом еще один. Я втянулся обратно в спасительную тень козырька, признавая свою полную, безоговорочную капитуляцию. У меня не было права пересечь границу света, в котором находились они.

Швейцар в ливрее почтительно распахнул перед ними тяжелую дубовую дверь. Зоя и Вячеслав вошли внутрь. Дверь мягко закрылась на доводчике, отсекая от меня звуки фортепианной музыки и звон бокалов.

Я остался один на пронизывающем ветру. Рука, сунутая в карман, судорожно сжимала ледяную банку пива и целлофановую упаковку макарон.

Я тяжело дышал, пытаясь справиться с колотящимся сердцем. Ничего. Я выживу. Я найду выход. Мне просто нужна правильная женщина. Та, которая поймет, обогреет, для которой я снова стану царем и богом на ее скромной кухне.

Мой взгляд зацепился за фигуру, идущую по тротуару навстречу. Женщина, примерно моего возраста, может, чуть старше. На ней был обычный, практичный пуховик, вязаная шапка, а в обеих руках она тащила тяжелые, доверху набитые пластиковые пакеты с логотипом супермаркета. Она шла, тяжело переставляя ноги, явно уставшая после долгого рабочего дня.

Мой внутренний радар, годами настроенный на поиск донора, мгновенно сработал. Вот она. Обычная, хозяйственная, замученная бытом баба. Идеальная мишень. Ей бы сейчас мужское плечо. Я бы подошел, галантно предложил помощь, взял эти проклятые пакеты. Она бы смутилась, поблагодарила. Мы бы разговорились по дороге к ее дому. Она бы пустила меня в тепло, налила горячего супа, выслушала бы мою историю о том, какой я недооцененный руководитель и как жестоко со мной обошлась бывшая жена. Я бы снова стал хозяином в чьей-то жизни. Я бы создал ей иллюзию мужского присутствия.

Я выпрямил спину. Поправил воротник кожзамовой куртки. Попытался натянуть на лицо свою былую барскую, обаятельную улыбку — ту самую, которая когда-то безотказно действовала на секретарш. Я шагнул ей наперерез, выходя из тени прямо в круг света от фонаря.

— Позвольте мне вам помочь, — произнес я, готовясь перехватить ручки тяжелых пакетов.

Она не испугалась. Она не отшатнулась в возмущении. Она даже не замедлила шаг. Женщина просто скользнула по мне взглядом. Коротким, абсолютно пустым, лишенным даже малейшего проблеска интереса, брезгливости или жалости. Так смотрят на фонарный столб, на урну, на лужу, которую нужно обойти.

Она чуть сместилась в сторону, плавно огибая меня по дуге, не прерывая ритма своих шагов, и пошла дальше в темноту проспекта, унося свои пакеты.

Я застыл с протянутой рукой, обдуваемый ледяным ветром. Улыбка медленно сползла с моего лица, оставляя после себя лишь гримасу животного ужаса.

До меня вдруг дошла ледяная, уничтожающая, окончательная истина. Без энергии Зои, которая четверть века придавала мне статус, наделяла меня плотностью, формой и значимостью, я перестал существовать в материальном мире. Мой дорогой костюм сгорел, мои должности оказались фикцией. Я больше не был хищником. Я не был «выгодной партией», требующей заботы. Я даже не был проблемой, от которой нужно отмахнуться.

Я опустил руку. Моя рыночная стоимость равнялась нулю. Я стал социальной невидимкой. Абсолютно пустым местом на чужом празднике жизни.