Глава 44

Впервые в жизни хочется курить.

Всегда ругала Кирилла за эту ужасную привычку, а теперь сама, стоит только уловить запах табака в воздухе, иду вслед за ним.

Выхожу на улицу, заворачиваю за угол, прохожу несколько метров по больничному скверу и натыкаюсь на импровизированную курилку – небольшую, среди хвойных деревьев, но хотя бы с лавочками.

На одной их них сидит мужчина. Лет шестьдесят или семьдесят – не разобрать. Курит и так смачно затягивается, что у меня аж слюна во рту появляется.

Это все нервы. Пусть Кирилл только попробует не выжить. Очнется, я ему устрою за все свои переживания.

– Хотите? – неожиданно мужик поднимает на меня взгляд и протягивает пачку с сигаретами.

Киваю и беру одну.

– Спасибо.

Незнакомец подносит к моей сигарете зажигалку. Она загорается, и я тут же делаю первую в своей жизни затяжку.

Оля, пятьдесят лет, первый раз пробует сигареты.

Ожидаемо кашляю от противного горького вкуса, который стремительно захватывает дыхательные пути. Тушу сигарету в пепельнице и выкидываю в мусорку.

Покурила. Хватит.

– В первый раз что ли? – смеется мужик, – Ну вы даете.

– Нервы ни к черту, – зачем-то оправдываюсь.

– А у кого здесь с нервами все хорошо? – спрашивает он, – Тоже ночь не спали?

– Да, мужа оперировали, – сажусь рядом и просто вдыхаю дым от его сигареты. Так намного легче потреблять никотин. Не так горько и обжигающе.

– У меня тоже жену оперировали вчера, – признается незнакомец, и я замечаю, как все веселье в его голосе куда-то испаряется, – Камень в желчном нашли. Сначала отправили на плановую операцию, а ее делают только через полгода. Очередь, будь они неладны. Еще «айболит» ее сказал, что ничего страшного, все живут с этими камнями. Надо ждать, – опять затягивается, – Дождались до экстренной операции.

– И как все прошло? – осторожно спрашиваю его.

Мужик снова подносит сигарету ко рту, и по дрожи в руке я понимаю, какой там ответ.

– Умерла.

Он не плачет. Отвечает так буднично, словно его психика еще не осознала произошедшее. Только тело выдает дикую боль утраты любимого человека.

Сгорбился, непрерывно курит и иногда замирает, как будто теряет связь с реальным миром.

– А у меня муж попал в аварию вместе со своей любовницей, – ничего лучше не придумываю и начинаю делиться своей историей.

Вдруг это отвлечет его. Хотя бы на пару минут.

И ведь помогает.

– О как, – оживает и даже выпрямляется.

– Да, – киваю, – Любовница погибла, а муж в коме.

Мне казалось, что за ночь я выплакала все, но нет. Новые слезы незаметно подступают, и перед глазами тут же появляется бумажный платочек, который мне заботливо протягивает этот мужчина.

– Если жив, нечего плакать, – произносит он, – Мужа любишь?

– Люблю, – всхлипываю, – Знаю, что надо разлюбить, он ведь изменил мне, но не могу.

– Кто сказал, что надо разлюбить? – с усмешкой интересуется незнакомец, – Бабки на лавке у подъезда сказали? А ты слушай больше этих бабок. Они такого иногда насоветуют – волосы дыбом встают.

– А как тогда? Разве можно забыть измену?

– Люди ради любви убивают и умирают, а ты мне про какую-то измену рассказываешь, – заключает мужчина, поднимая во мне волну возмущения.

– У вас, мужиков, все просто, – говорю ему, – Бьет – значит любит, изменяет – забудь и прости.

Не хочется с ним спорить. Все-таки у него проблемы посерьезнее, чем у меня. Но и соглашаться с этой мужской логикой я не могу.

– Все совершают ошибки, – тихо произносит он, – Большие и маленькие. Главное – как мы пытаемся исправить эти ошибки и можно ли их вообще исправить. Если в вашем случае можно и твой муж пытается, точно ничего не потеряно.

***

Философский разговор со случайным знакомым заканчивается на грустной ноте. Ему звонят из морга при больнице, а мне – мои дочери.

И мы расходимся – каждый возвращается в свои заботы и проблемы.

Я оставляю медсестре Веронике свой номер на экстренный случай и уезжаю домой.

Горячий душ, какие-то остатки еды, которые я закидываю в себя по пути, джинсы, свитер и кеды – я больше похожа на робота, чем на человека.

Не помню, как одеваюсь, как беру сумку поудобнее и складываю в нее вещи первой необходимости, если снова придется ночевать в больнице.

Не помню, как еду к своим девочкам, и начинаю соображать только, когда оказываюсь на кухне у Кати.

Передо мной появляются крепкий чай, бутерброды и тарелка супа, но еда не лезет в горло. Делаю маленькие глоточки обжигающего напитка и наблюдаю, как Ульяна расхаживает по кухне туда-сюда.

– Я заберу его, мам, – заявляет мне младшая.

Они все знают. Про звонок Вали и про Федю.

Странно и страшно об этом говорить, но он – их брат. Пусть появившийся на свет при таких обстоятельствах, но родной. И они имеют права знать про его судьбу.

– С ума сошла, – тут же отвечаю ей, – Не ты ли его месяц назад «бастардом» называла?

– Чушь не говори, – подхватывает Катя.

Бледная. Наверное, тоже не спала.

– А что вы предлагаете? – восклицает Ульяна. Она, в отличие от сестры, не бледная, но с более пугающим лихорадочным румянцем на щеках, – Оставить его одного? Мама погибла, папа…, – на секунду осекается, – При смерти.

Я прекрасно понимаю, откуда в ней этот порыв. Глаза Ули выдают все ее чувства – моя девочка винит себя в случившемся.

Но я не позволю. Мои дочки не будут расплачиваться за измену Кирилла. Ни за что.

Достаточно того, что произошло с Ульяной.

– Никуда ты его не заберешь, – отставляю чай, чтобы не пролить, и говорю как можно строже, – Тебе надо учиться, строить карьеру, а не чужим младенцем заниматься. Тем более детей нельзя вот так забирать, без любви или привязанности. Это не кукла. Живой человек.

– Но папа бы не хотел, чтобы Федя остался один, – с подступающими слезами шепчет Уля, – Чтобы его все бросили.

– Папа больше всего в жизни не хотел бы, чтобы ты взваливала на себя непосильную ношу и в итоге была несчастна, – с жаром отвечаю ей.

– Тебе все равно не отдадут Федю, – задумчиво произносит Катя, и мне ее тон не нравится, – Мама права, это не кукла в магазине. У тебя ни дохода, ни мужа и возраст молодой. Детей отдают только в полные семьи, – продолжает она, – Мы с Сашей его возьмем.

– Еще одна! – восклицаю, – Вы обе с ума сошли?

– А что ты предлагаешь, мама? – начинает спорить со мной старшая, – Пусть его увозят в детский дом, чтобы через двадцать лет уже на моем пороге или на пороге моих детей появилась Мила версии «два-ноль»? Чтобы мы прошли весь этот ужас еще раз?

В ее словах есть логика.

Если мы сейчас вот так оставим Федю, он вернется. Чувствую, что вернется. Потому что без любви и воспитания в нем победят гены сумасшедшей Милы.

А вернется он уже к моим детям и внукам.

Но и забрать его…

Как? Смогу ли я?

Да и кто отдаст мне ребенка. Я ему никто.

– Я не знаю, – устало заключаю.