24

На следующее утро я заставила себя встать.

Солнце ещё не взошло — за окном было серо и мутно, осеннее небо наливалось свинцом. Я лежала в своей кровати — узкой односпальной кровати с дешёвым бельём из супермаркета, которое за три года успело потерять цвет и покрыться катышками. Пододеяльник сбился, простыня наехала на край матраса. В комнате было холодно — батареи грели еле-еле, и воздух пах сыростью и одиночеством.

Я не спала. Я не ела. Я просто существовала — как комнатное растение, которое забыли полить и которое медленно увядает на пыльном подоконнике.

Но сегодня нужно было ехать в офис. Павел Андреевич звонил вчера вечером — голос был напряжённым, металлическим. «Анна, завтра жду тебя с отчётом по проекту. Есть вопросы». Я сказала, что приеду. Сказала, что всё в порядке. Соврала.

Я встала с кровати, чувствуя, как затекло всё тело — я спала в одной позе, скорчившись, сжимая в руках его записку, которая за ночь измялась до состояния мятой бумажной салфетки. Налила холодной воды из-под крана, выпила залпом, чтобы заглушить тошноту. Умылась ледяной водой — она обожгла кожу, заставила собраться. Посмотрела на себя в старое, в трещинах, зеркало в прихожей.

Из мутного стекла на меня смотрела чужая женщина. Тёмные круги под глазами — глубокие, фиолетовые, как синяки. Тусклый, потухший взгляд. Губы искусаны в кровь, на щеке — красная полоса от подушки. Волосы висели тусклыми, сальными прядями. Я не мыла голову три дня.

— Соберись, — сказала я своему отражению. Голос прозвучал хрипло, сипло. — Ты справишься.

Я надела тот же костюм, что и в день нашей первой встречи — тёмно-синий пиджак и юбку-карандаш. Пиджак был мятым — я бросила его на спинку стула вчера вечером и не погладила. Блузка, которую я надевала уже два дня подряд, на воротнике желтело пятно — след от кофе, который я пролила третьего дня. Туфли на невысоком каблуке, стоптанные, с потрескавшейся кожей на носках. Минимум макияжа — только тональный крем, чтобы скрыть синяки под глазами, и старая помада, которая подвела меня, стеревшись уже через час.

Я вышла из квартиры, щёлкнув замком. На лестничной клетке пахло соседскими щами и сыростью. Я спустилась по обшарпанной лестнице, прошла мимо почтовых ящиков, мимо вечно сломанной двери в подъезд. Осень в этом году выдалась дождливой — небо плакало каждый день, будто скорбя вместе со мной.

Дорога до офиса прошла как в тумане. Автобус был набит битком — люди толкались, дышали в затылок, кто-то наступил мне на ногу и даже не извинился. Я стояла у окна, глядя на мокрые улицы, и видела только его лицо, проступающее сквозь дождевые разводы на стекле. Я вышла на своей остановке, прошла несколько кварталов до знакомого серого здания.

Лифт не работал — пришлось подниматься пешком на четвёртый этаж. Каждый шаг отдавался в висках толчками крови. Я толкнула дверь офиса — и сразу поняла: что-то не так.

В опенспейсе было тихо. Слишком тихо. Обычно здесь гудели голоса, звонили телефоны, стучали клавиши. Сейчас — только напряжённая, звенящая тишина. Коллеги сидели за своими столами, уткнувшись в мониторы, но я чувствовала их взгляды — быстрые, косые, любопытные. Кто-то отвёл глаза, когда я встретилась с ним взглядом. Кто-то сделал вид, что не заметил меня.

Лена, увидев меня, сделала большие глаза и кивнула в сторону кабинета начальника. Она одними губами прошептала: «Он тебя ждёт. Он не в духе. Вообще не в духе».

— Спасибо, — ответила я так же тихо и направилась к стеклянной двери с табличкой «Павел Андреевич Соколов, генеральный директор».

Я постучала.

— Войдите, — раздалось изнутри. Голос звучал глухо, раздражённо.

Я открыла дверь и вошла.

Павел Андреевич стоял у окна, спиной ко мне, глядя на мокрую улицу. Он был бледным — даже сквозь загар, который он привёз из Турции в сентябре, проступала неестественная, серая бледность. Плечи напряжены, руки сцеплены за спиной, пальцы нервно постукивают по запястью. Он не обернулся, когда я вошла.

— Павел Андреевич, доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но он предательски дрогнул на последнем слоге.

Он медленно повернулся. Взгляд у него был тяжёлый — холодный, металлический, тот самый взгляд, который он обычно приберегал для провинившихся стажёров или подрядчиков, сорвавших сроки. Только сейчас этот взгляд был направлен на меня.

— Анна, — сказал он. — Что случилось?

— В смысле? — я попыталась изобразить непонимание, но вышло неубедительно.

— В прямом. — Он шагнул к столу, взял лист бумаги, протянул мне. — Заказчик расторг контракт.

У меня потемнело в глазах. Пол качнулся под ногами. Я взяла лист дрожащими руками — пальцы не слушались, бумага шелестела и выскальзывала из захвата.

Это было официальное уведомление. Гербовая бумага, плотная, с водяными знаками. Подпись, заверенная печатью нотариуса. Граф Алекс Бальмонд уведомлял о расторжении договора на реставрационные работы в связи с невозможностью дальнейшего сотрудничества. Без объяснения причин. Без извинений. Без сожалений. Сухие, юридические формулировки, от которых веяло холодом и равнодушием.

Я смотрела на его подпись — размашистую, уверенную, с длинным росчерком внизу — и чувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Падает вниз, в тёмную, холодную пропасть.

— Я пытался дозвониться ему, — продолжал Павел Андреевич, и его голос становился всё жёстче, с каждой секундой наливаясь металлом. — Его личный секретарь ответил, что граф недоступен и не будет обсуждать это решение. Я звонил пять раз. Пять раз, Анна. Мне сказали, что он не желает разговаривать ни со мной, ни с кем-либо из нашей компании.

— Я… — начала я, но слова застряли в горле, как комок сухой ваты.

— Что произошло на объекте? — начальник смотрел на меня в упор, буравя взглядом. — Вы что-то сделали? Сказали что-то лишнее? Оскорбили его? Сорвали сроки? Что могло пойти не так, Анна? Вы же профессионал с пятилетним стажем.

— Я… я не знаю, — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Края зрения потемнели, и я на мгновение испугалась, что упаду в обморок. — Он… он просто исчез.

— Исчез? — Павел Андреевич нахмурился, и в его глазах мелькнуло раздражение пополам с недоверием. — Что значит — исчез? Он человек, Анна, не призрак. У него есть телефон, адрес, секретариат. Как можно просто исчезнуть?

— Я не знаю, — повторила я. Голос дрожал, срывался на шёпот. — Он был, а потом его не стало. Он ушёл утром, сказал, что вернётся вечером, — и не вернулся. Я звонила каждый день. Он не отвечает. Его телефон недоступен.

Павел Андреевич смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я видела, как в его голове проносятся мысли: «Надо было брать другого дизайнера», «Как я теперь объясню совету директоров?», «Сколько денег мы потеряли на этом контракте?». Он вздохнул — глубоко, шумно, как человек, который принял трудное решение.

— Ладно, — сказал он наконец. И эти два слова прозвучали как приговор. — Собери вещи. Ты уволена.

Слова ударили под дых — резко, как удар кулаком в солнечное сплетение. Я перестала дышать. Воздух кончился, лёгкие сжались, в глазах поплыли тёмные пятна.

— Что? — переспросила я, хотя прекрасно слышала каждое слово.

— Ты уволена, Анна. — Его голос был твёрдым, безжалостным, как лезвие гильотины. — Я не могу держать сотрудника, который срывает контракты такого уровня. Этот заказ мог вытащить всю компанию на новый уровень. Мы вложили в него ресурсы, время, нервы. Я лично вёл переговоры два месяца. — Он повысил голос. — А ты просто… позволила ему уйти.

— Я не позволяла, — возразила я, но голос звучал слабо, неубедительно, как писк комара.

— Мне всё равно, что ты там позволяла или не позволяла. — Он повернулся к столу, открыл ящик, достал конверт. Бумажный, коричневый, с логотипом компании. — Здесь твой расчёт. Зарплата за этот месяц плюс компенсация за две недели. Забери свои вещи и освободи стол до обеда.

Я смотрела на конверт в его руках, и в голове пульсировала одна мысль: «Всё рушится. Всё, что я строила, — рушится. Работа. Карьера. Будущее. Всё».

— Но у меня проект, — сказала я, цепляясь за последнюю соломинку. — Торговый центр на Ленинградском проспекте. Я веду его с начала года. Я сама подписывала договор с заказчиком.

— Передашь Лене. — Он сунул конверт мне в руки, не глядя, будто скидывал мусор. — Она разберётся. Прощай, Анна.

Я вышла из кабинета, сжимая конверт в руках. Бумага противно хрустела под пальцами, мокрая от пота ладоней. В глазах темнело, ноги подкашивались. Я прошла через опенспейс, чувствуя на себе десятки взглядов — сочувствующих, любопытствующих, злорадных. Кто-то отвёл глаза, сделав вид, что увлечён работой. Кто-то, наоборот, смотрел в открытую, с плохо скрываемым любопытством.

Лена вскочила, подбежала ко мне, схватила за руку:

— Ань, что случилось? Он тебя уволил? За что? Из-за графа?

— Потом, — прошептала я, не глядя на неё. В горле стоял ком, и если бы я сказала хоть слово больше — я бы разрыдалась прямо здесь, перед всеми. — Я всё расскажу потом.

Я подошла к своему столу — старому, обшарпанному, с наклейками на мониторе и подставкой для ручек, которую Лена подарила мне на прошлый день рождения. Я собрала свои вещи в картонную коробку, которую дала секретарша: фотографию мамы в рамке, ежедневник в кожаном переплёте, кружку с трещиной на ободке, пару ручек, степлер, блок стикеров. Вещей было до смешного мало. Я работала здесь пять лет — половину своей сознательной жизни, — но моя карьера уместилась в одну маленькую коробку из-под офисной бумаги.

На выходе я столкнулась с Сергеем из отдела снабжения. Он нёс стопку папок и при виде меня замедлил шаг. В его взгляде мелькнула жалость — та самая, неловкая жалость, когда человек не знает, что сказать, но хочет хоть как-то выразить участие.

— Бывай, Анна, — сказал он.

— Бывай, Серёжа, — ответила я, и дверь за мной захлопнулась.