Глава 25. Варя

Глава 25. Варя

Глава 25. Варя

Собираться на свидание с бывшим мужем — это отдельный вид психологического цирка, где ты одновременно женщина, сапёр, редактор собственной гордости и немного идиотка. Потому что какой бы взрослой, осознанной и терапевтами проглаженной ты ни была, внутри всё равно скачет стадо вопросов.

Зачем?

Не рано ли?

А если слишком хорошо?

А если слишком плохо?

А если тело вспомнит быстрее головы?

А если голова начнёт умничать, пока тело уже всё решило?

Пиццерия «У Джино», к моему удивлению, действительно выжила. Наверное, это и правда был знак. Или просто Москва не до конца потеряла совесть. В этом месте мы ели свою первую пиццу после того, как съехались. Тогда у нас было мало денег, много смеха, ужасная мебель и ощущение, что мы молодые, голодные и почему-то обязательно со всем справимся. Теперь денег стало куда больше, мебели тоже, а вот с «обязательно» жизнь уже внесла корректировки.

Я стояла перед зеркалом и перебирала одежду как человек, которому важен не образ, а сообщение.

Чёрное платье — слишком похоже на манифест.

Свитер и джинсы — слишком безопасно, почти дружески.

Что-то яркое — не дай бог ещё решит, что я пришла с рекламой реванша.

В итоге выбрала белую рубашку, тёмные джинсы и кеды. Волосы распустила. Немного туши, немного помады. Выглядело как «я в порядке и мне не нужно ничего доказывать», что в моём нынешнем состоянии было высшей формой дипломатии.

Сообщение от него пришло, когда я уже обувалась.

«Я на месте. Заведения с ферментированным воздухом не обнаружено. Пицца пахнет честно.»

Я улыбнулась.

«Еду. Если ты заказал “четыре сыра” без меня, это будет оскорблением нашей общей истории.»

Пиццерия оказалась ровно такой, как я помнила, только чуть старше. Как и мы, если уж на то пошло. Те же клетчатые скатерти, тот же запах теста и томатного соуса, тот же свет, в котором люди кажутся немного мягче. Только вместо бумажного меню — QR-коды. Даже ностальгия теперь цифровая.

Егор уже сидел у окна. Без костюма, без внешнего блеска, без того дополнительного слоя власти, который он когда-то носил на себе как вторую кожу. Тёмная футболка, рубашка сверху, джинсы. Обычный мужчина. И, как это ни раздражало, очень красивый.

Он встал, когда я подошла.

— Привет.

— Привет.

Мы заговорили одновременно:

— Ты хорошо выглядишь.

— Ты опоздал на две минуты.

И оба засмеялись. Спасибо, организм, хоть с юмором ты пока не сбоит.

— Заказывать будем? — спросил он.

— Если ты не превратился в человека без глютена, то да.

— Пока нет, — сказал он. — Но жизнь умеет удивлять.

Мы заказали «четыре сыра», салат и лимонад. Почему-то именно лимонад казался самым правильным напитком для свидания людей, которые однажды уже были женаты и теперь пробуют разговаривать как будто впервые, но с багажом в виде детей, развода и общего терапевта.

Первые минут десять мы, конечно, говорили о детях. Это почти смешно. Можно пережить страсть, предательство, публичный скандал, суд, внутреннюю перестройку, но всё равно на свидании первым делом обсуждать, как Марк спорил с математичкой и зачем Соня нарисовала психолога-принцессу с короной и тревожностью.

— Она сказала, что хочет быть “psychologist and princess”, — рассказала я. — Я считаю, это мощная комбинация.

— Главное, чтобы принц не был идиотом, — сказал Егор.

— Учитывая наследственность, шансы есть.

Он хмыкнул. И вот это вот «мы всё ещё можем шутить так, как только мы умеем» оказалось, пожалуй, даже интимнее, чем если бы он просто посмотрел на меня дольше обычного.

Когда принесли пиццу, меня накрыло воспоминанием так резко, что пришлось сделать вдох. Мы уже сидели здесь когда-то. Тогда всё было проще не потому, что легче, а потому, что мы ещё не знали, сколько всего можно потерять, не заметив момента начала.

— Ты сейчас где-то далеко, — сказал Егор.

— Да, — призналась я. — В двадцать два. У тебя тогда была дурацкая куртка и уверенность, что ты покоришь мир.

— Куртка и правда была ужасная, — кивнул он. — Насчёт мира я до сих пор местами заблуждаюсь.

Я посмотрела на него поверх бокала.

— А я тогда думала, что главное — любить правильно, и всё получится.

— Ну, — сказал он, — не худшая ошибка молодости.

— Одна из, — возразила я. — Но дорогая.

Пицца была вкусной. И от этого ещё опаснее. Потому что вкус, запах и память работают в команде куда коварнее, чем люди. Я смотрела, как он отламывает кусок, как улыбается, как слушает меня, и ловила себя на том, что вижу его не только как бывшего мужа, не только как человека, с которым у нас общая история, а как мужчину сейчас. Здесь. Напротив.

Не старую любовь. А действующее притяжение.

Мне пришлось сделать глоток воды, чтобы не сказать чего-нибудь слишком честного раньше времени.

Но, видимо, честность в тот вечер всё равно решила быть главным блюдом.

— Я всё ещё тебя люблю, — сказала я.

И сама почти удивилась тому, как просто это прозвучало. Не как упрёк. Не как капитуляция. Не как приглашение. Как факт.

Егор замер. Совсем чуть-чуть. Потом медленно кивнул.

— Я тоже тебя люблю.

У меня внутри сразу два голоса устроили драку. Один кричал: «Вот! Вот! Это оно!» Второй — гораздо умнее — шипел: «Тихо. Любовь уже один раз вас не спасла от идиотизма».

— Но, — добавила я, — я больше не готова любить тебя вместо себя. Только вместе с собой. И только если ты тоже рядом как человек, а не как ураган с функцией редких признаний.

Он посмотрел на меня очень прямо.

— Я не хочу тебя обратно как удобную часть своей жизни, — сказал он. — Если между нами вообще что-то может быть снова, я хочу, чтобы это было... — он помолчал, — про двоих. Не про моё спасение и не про твою жертвенность.

В такие моменты почему-то особенно хочется отшутиться. Потому что если не шутить, слишком страшно. Но я не стала. Просто сидела и смотрела на него. На человека, который когда-то так сильно меня любил, что готов был перевернуть мир, а потом так сильно увлёкся этим переворачиванием, что чуть не забыл, ради кого начинал. И который теперь сидел напротив и наконец говорил не как победитель, не как стратег, не как кающийся грешник. Как мужчина, которому правда важно не врать.

Нас прервал официант.

— Извините, — сказал он смущённо, — можно вас сфотографировать для нашего инстаграма? Вы очень... кинематографично смотритесь.

Я чуть не подавилась лимонадом.

Егор перевёл на меня взгляд. Не согласился автоматически. Не начал отыгрывать. Ждал.

Раньше он бы сказал «конечно». Потому что красивые пары для контента — это почти естественный ресурс его прежней жизни. Но сейчас ждал моего ответа.

И именно это тронуло сильнее всего.

— Мы не пара, — сказала я официанту.

Парень смутился.

— Но, — добавила я, — да, наверное, кинематографично. Просто жанр сложнее.

— Драма с юмором, — тихо вставил Егор.

— И без гарантий продления на следующий сезон, — добавила я.

Официант ушёл, не совсем понимая, что произошло, а мы рассмеялись.

Потом сидели ещё долго. Говорили обо всём и ни о чём: о работе, о детях, о том, как странно жить отдельно и всё равно иногда чувствовать человека ближе, чем раньше в одной постели. О том, что я боюсь вернуться в прежнее растворение. О том, что он боится снова всё испортить не злым умыслом, а привычкой.

Когда принесли счёт, он потянулся за картой.

— Только не начинай, — сказал он заранее.

— Я и не начинала.

— Ты уже глазами начала.

— Это мои экономически независимые глаза.

Он усмехнулся.

— В следующий раз заплатишь ты.

Я подняла бровь.

— В следующий раз?

Он выдержал мой взгляд.

— Если ты захочешь.

Вот именно эта форма — не предположение, не накат, не «ну мы же теперь...». Если ты захочешь. Выбор. Простая вещь. Как мало у нас её было раньше в таких моментах.

— Возможно, — сказала я.

И это «возможно» было гораздо интимнее любого «да, конечно». Потому что я впервые за очень долгое время не соглашалась по инерции. Я выбирала.

Когда мы вышли из пиццерии, воздух был влажный, вечерний, живой. Он проводил меня до машины. Мы остановились рядом. Слишком близко для бывших. Слишком далеко для любовников. Идеальное расстояние для людей, которые пока ещё не решили, что делать со всем этим притяжением, но уже не могут делать вид, что его нет.

— Спасибо за вечер, — сказал он.

— Спасибо за пиццу, — ответила я.

Мы смотрели друг на друга чуть дольше, чем положено вежливости. И в этот момент я поняла: самое страшное уже не в том, что я всё ещё его люблю. Самое страшное — в том, что я начинаю хотеть узнать, кто он теперь. И что между нами может быть, если никто больше не будет играть старые роли.

А это, как назло, гораздо опаснее простого развода.

---