Глава 28. Егор

Глава 28. Егор

Глава 28. Егор

Десять секунд — это, как выяснилось, очень долго.

Если вы стоите в лифте с человеком, которого терпеть не можете, десять секунд тянутся как плохая жизнь. Если держите в руках женщину, которую всё ещё любите, и знаете, что должны отпустить ровно тогда, когда она скажет, — десять секунд превращаются в отдельную систему измерения.

Когда Варя сказала «всё», моё тело, конечно, было категорически не согласно. Тело считало, что мы только-только вошли в атмосферу, а нас уже разворачивают обратно. Но, к счастью, в этот раз за рулём был не только организм.

Я отпустил её сразу. И, садясь в машину, почувствовал такое странное, почти непривычное чувство гордости за самого себя, что даже стало неловко. Не геройство же, в самом деле. Не сделал больше, чем попросили, не продавил, не воспользовался моментом. Нормальное поведение взрослого мужчины. База. И всё же для старой версии меня это был бы огромный, почти невероятный прогресс.

На следующей сессии Глеб только глянул на нас и сразу всё понял. Раздражающе наблюдательный тип.

— Вы сидите ближе, — заметил он.

— У вас линейка в голове? — спросила Варя.

— Профессиональная деформация.

Мы обменялись коротким взглядом. Не заговорщическим, нет. Скорее тем самым новым взглядом, который появился у нас в последние недели: мы оба знаем, что что-то происходит, и оба стараемся не превращать это в спектакль.

— Хотите рассказать, что изменилось? — спросил Глеб.

Варя выдохнула.

— Он спросил, можно ли меня обнять.

— И? — уточнил Глеб.

— Я разрешила. На десять секунд.

— И? — повторил он, чуть улыбаясь.

— И он не сделал из этого захват территории, — сказала Варя. — Что, если честно, было... важнее объятий.

Я смотрел на неё и понимал, что именно здесь проходит вся новая дорога между нами. Не в силе чувств. С чувствами всё давно понятно. В доверии к тому, что я не использую их как лом.

— Я очень боюсь всё испортить торопливостью, — признался я. — И ещё больше — тем, что автоматически начну воспринимать любое её “да” как разрешение на большее.

Глеб кивнул.

— Очень хороший страх. Его не надо лечить, его надо держать в поле зрения.

— Отлично, — буркнул я. — То есть мне официально можно бояться дальше?

— Да, — сказал он. — Только не путайте осторожность с отступлением. Если всё время бояться сделать шаг, можно снова потерять живой контакт, но уже под видом уважения.

Чёртовы психологи, дубль два. Всегда найдут третий, самый неудобный вариант.

После сессии мы шли к парковке медленно. Варя кутаясь в шарф, я — в собственные мысли. Снег таял на асфальте, в воздухе пахло поздней осенью и чем-то уже почти зимним.

— Глеб тебя бесит? — спросила она.

— Пугает, — честно ответил я. — Бесит скорее то, что он часто прав.

— Это вообще очень неприятная категория мужчин, — согласилась Варя.

Я посмотрел на неё.

— А какие приятные?

Она хмыкнула.

— Живые. Не уверенные, что знают всё лучше. И способные не бежать от сложного разговора в телефон, работу или другую женщину с хорошим словарным запасом.

— Справедливый набор.

Мы дошли до её машины. Я чувствовал, как внутри снова поднимается желание подойти ближе, дотронуться, повторить вчерашние десять секунд, только уже без таймера. Но поверх этого желания теперь лежал новый слой — не запрета, а ответственности. Важной, трезвой, взрослой.

— Я тут подумал, — сказал я, — если ты не против, давай в следующий раз просто погуляем. Без детей. Без еды. Без поводов.

Она подняла брови.

— Что, даже без термокружки и экзистенциальных признаний?

— От термокружки я не готов отказаться полностью. Я не настолько переродился.

Она засмеялась. И именно в этот момент я понял: вот что для меня сейчас по-настоящему важно. Не “добиться”, не “вернуть”, не “исправить прошлое”. А слышать этот её смех и не быть причиной, по которой он в следующий момент станет натянутым.

— Давай, — сказала Варя. — Но если ты начнёшь вести себя как герой мелодрамы, я уйду.

— Ты очень высокого мнения о моих драматических способностях.

— Я слишком хорошо знаю твои, Дорин.

Когда она уехала, я остался стоять у машины ещё несколько секунд. Телефон вибрировал в кармане. Конечно. Работа. Вопросы, правки, срочные ответы. Раньше я бы уже по дороге туда открыл почту, начал звонить, переключился, ушёл с головой. Сейчас впервые за долгое время позволил себе постоять посреди парковки и просто... почувствовать.

Я скучал по ней. Не как мужчина скучает по женщине, с которой у него хороший секс и общий быт. А как человек скучает по другому человеку, рядом с которым он был когда-то очень живым, потом очень потерянным, а теперь неожиданно снова становится собой — только другим, менее бронзовым, более настоящим.

Вечером я всё-таки поехал в спортзал. Не потому что внезапно полюбил качать железо. А потому что слишком хорошо понял: если не начну вкладываться в себя не только головой, но и телом, то снова превращусь в человека, у которого всё держится на адреналине, кофе и самонасилии. А это, как выяснилось, не самый сексуальный образ жизни. Ни для сердца, ни для бывшей жены.

На беговой дорожке написал Варе:

«Сегодня был в зале. Решил не умирать от стресса раньше времени. Думаю, детям и тебе это было бы неудобно.»

Ответ пришёл быстро:

«Спасибо. Мне бы не хотелось объяснять Соне, что папу победили не регуляторы, а давление и булочки.»

Я усмехнулся.

Потом пришло второе сообщение:

«И, кстати, это очень... привлекательно. Когда ты что-то делаешь для себя, а не для картинки.»

Вот тут я чуть не сошёл с дорожки. Буквально.

Я остановил темп, выдохнул и написал:

«Осторожнее. Такими сообщениями можно спровоцировать во мне нездоровый спортивный энтузиазм.»

Она ответила смайликом. Простым, смешным, без романтических соплей. И почему-то именно этот дурацкий смайлик ощущался интимнее многих наших прошлых признаний.

Потому что теперь всё было не про картинку, не про роли и не про обязательства. А про живой ток между двумя людьми, которые очень боятся снова сделать больно — и именно поэтому впервые в жизни двигаются не быстро, а правильно.

---