Глава 6. Варя

Глава 6. Варя

Глава 6. Варя

У адвокатов всегда очень хорошие лица. Не красивые — хорошие. Такие, которым хочется доверить либо развод, либо труп, либо и то и другое по акции. В них есть особое выражение: «я уже видела всё, рассказывайте». Очень успокаивает. Особенно когда тебе кажется, что твоя жизнь — это уникальная смесь предательства, фарса и плохо замаскированной социальной катастрофы.

Надежда Игоревна сидела напротив меня в кабинете, где всё было предельно вежливо: светлые стены, тяжёлые папки, вода без газа, чашка кофе, ручка, которой подписывают либо новую свободу, либо очень дорогие ошибки.

— Варвара, вы уверены? — спросила она, поправляя очки. — Я обязана это спросить. Не эмоционально уверены, а юридически. Потому что у людей вашего… уровня история редко заканчивается одной фразой «я устала».

Я едва не засмеялась.

— Уровня? — переспросила я. — Надежда Игоревна, мой текущий уровень — это «могу расплакаться в супермаркете между молоком и курицей». Так что давайте без аристократии.

Она позволила себе тонкую улыбку.

— Тем не менее.

Я посмотрела в окно. Потом на свои руки. Потом снова на неё.

— Да, — сказала я. — Уверена. Не потому, что не люблю. А потому, что так дальше нельзя.

Это было самое трудное объяснение для самой себя. Если бы всё умерло начисто, стало бы проще. Измена — дверь. Ушёл — хлопнуло — конец. А у нас не было двери. У нас была длинная, изматывающая коридорная система недосказанностей, в которой можно годами ходить, надеясь, что сейчас повернёшь — и снова будет светло. Не будет. Если человек уже давно не видит тебя в полном размере, а только пользуется отдельными функциями, свет не включается. Только лампочки перегорают по одной.

Надежда Игоревна листала бумаги.

— Я ознакомилась с тем, что вы прислали. Совместное имущество, дети, доли, недвижимость, активы. История будет не самой простой, но и не безнадёжной. Ваш муж, судя по всему, настроен не на войну.

— Он умеет производить впечатление разумного человека, — сухо заметила я. — Иногда даже является им.

— Это хорошо, — сказала она. — Я сейчас не про мораль. Я про процесс. Чем меньше взаимного желания оторвать друг другу головы, тем выше шанс, что дети не будут потом рисовать родителей в огне.

— Наши и так вряд ли вырастут без повода обсудить нас с психологом, — вздохнула я. — Но хотелось бы хотя бы не давать им готовый сюжет для диссертации.

Она кивнула и сделала пометку.

— Чего вы хотите в первую очередь?

Вопрос был правильный. И опасный. Потому что если не ответить себе честно, легко скатиться либо в «забрать всё назло», либо в старую женскую дурь под названием «мне ничего не надо, лишь бы всё поскорее закончилось». Обе стратегии я считала отвратительными.

— Я хочу, чтобы дети жили со мной, — сказала я. — Но не хочу отрезать им отца. Он плохой муж, но не плохой отец. Скорее… отсутствующий. Это другое.

— Согласна, — спокойно сказала Надежда Игоревна. — Имущество?

Я пожала плечами.

— Я не хочу устраивать шоу «обдерём миллиардера до трусов». Во‑первых, это дешёво, во‑вторых, я реально вкладывалась в эту жизнь. Не только телом и борщом, если вы понимаете, о чём я.

— Более чем, — сказала она.

— Дом я хочу закрепить за детьми, — продолжила я. — Чтобы это было не «чей-то выигрыш», а их точка. Их место. Неважно, как мы с Егором дальше построим логистику, у них должно быть что-то стабильное.

Она подняла на меня глаза. Уже с лёгким уважением.

— Вы обдумывали это не вчера.

— Последние месяцы, — призналась я. — Может, и дольше. Просто раньше я называла это не «обдумывала развод», а «очень старалась не сойти с ума».

Я отпила воды. Руки были холодные. Сердце, наоборот, билось очень собранно. Удивительное состояние: ты приходишь официально прекращать брак, а внутри вдруг появляется чувство ясности, которого не было уже лет пять.

— И ещё, — сказала я. — Я не хочу выходить из этого как «бедная брошенная жена». Даже если кому-то очень хочется именно такой сюжет. Мне нужны мои деньги, моя работа, моя фамилия обратно и ощущение, что я не просто отвалилась от богатого мужчины, а вышла из системы, в которой давно исчезала сама.

Надежда Игоревна отложила ручку.

— Это, между прочим, самая здоровая формулировка из всех, что я слышала за последние недели.

— За последние недели вы, видимо, слышали много шедевров.

— В основном «хочу, чтобы ему было так же больно». Иногда ещё «пусть подохнет без меня». Это, кстати, обычно говорят те, кто потом возвращается через три месяца.

Я усмехнулась.

— У меня нет времени желать ему смерти. У меня дети, школа и нервная система не железная.

— Вот и держитесь этой линии, — сказала она. — Холодная голова, чёткие требования, никакой самопожертвенной благородности. Благородность в разводе чаще всего оплачивается женщиной.

Она ещё долго задавала вопросы. По дому. По счетам. По долям. По расписанию детей. По бытовым деталям, которые всегда кажутся мелочью до тех пор, пока не выясняется, что именно из этих мелочей потом состоит война.

Кто оплачивает кружки.

Кто решает вопрос с поездками.

Кто может забирать детей без предупреждения.

Кто остаётся в семейном доме.

Кто несёт расходы, если компания Егора всё-таки треснет сильнее, чем прогнозируют.

Последний вопрос задел особенно.

— Вы думаете, она может реально обрушиться? — спросила я.

Надежда Игоревна пожала плечами.

— Я думаю, что в периоды расследований и медийного давления даже очень сильные структуры становятся уязвимыми. Вам сейчас важно не надеяться на его вечную мощь. Вам важно строить свою опору.

Своя опора.

Очень правильные слова. И очень неприятные, если честно. Потому что моя взрослая жизнь давно была устроена так, что я, конечно, многое решала сама, но где-то глубоко всё равно жила с ощущением: если совсем плохо — у нас есть он. Его ресурсы, его имя, его связи, его способность рявкнуть — и мир чуть отступит.

А что, если больше нет «у нас есть он»? Что, если теперь есть только я, дети и всё, что я сумею собрать своими руками и головой?

Страшно. Очень.

И одновременно — освобождающе.

Когда мы закончили, Надежда Игоревна собрала бумаги в аккуратную стопку.

— Я подготовлю проект иска и предложения по мировому, если вторая сторона готова договариваться. Но, Варвара, запомните важную вещь.

— Какую?

— Не начинайте срочно искать нового мужчину, чтобы доказать себе, что вы всё ещё интересная, живая и «ого-го».

Я хмыкнула.

— Вы это всем говорите?

— Всем, кто сидит передо мной такой красивой смесью боли, злости и обаяния, — ответила она. — Это плохая мотивация для хорошего секса и отвратительная — для новой жизни.

— Можете распечатать это мне на карточке.

— Лучше повесьте в голове, — сухо сказала она.

На улице было холодно и как-то слишком светло. Москва жила обычный день: машины, люди, кофе навынос, женщины в пальто, мужчины с кейсами, курьеры, собаки, дети. Мир не останавливался, потому что одна конкретная женщина решила разрезать свою жизнь пополам и попробовать собрать по-другому.

Я дошла до машины, села, положила руки на руль и вдруг заметила кольцо. Оно всё ещё было на пальце. Я покрутила его и сняла. Без театра. Без выбрасывания в окно. Просто сняла и положила в боковой карман сумки.

Стало легче дышать.

Телефон коротко завибрировал. Егор.

«Заеду за Марком в шесть. Могу забрать детей на выходные.»

Я смотрела на сообщение и очень чётко ощущала, как легко сейчас ответить из боли. Написать что-нибудь жёсткое, уколоть, наказать, не дать. Но дети — это не инструмент возмездия. Даже если в некоторые дни хочется использовать всё, что шевелится.

Я напечатала:

«Забирай. В шесть. Потом надо обсудить дом, детей и развод.»

Без смайликов. Без эмоций. Без лишних слов.

Иногда сухость — это не холодность. Это способ не расплескать себя до разговора.

---