Глава 20 · Не влюбляйся в спасателя

После суда я должна была ехать домой. К детям, к чаю, к валерьянке, к любому нормальному женскому сценарию восстановления. Вместо этого я оказалась в машине Максима. Потому что, как выяснилось, когда у тебя подкашиваются ноги и в ушах всё ещё звучит «её безопасность касается», ты не очень способна спорить.

— Я отвезу вас домой, — сказал он после суда.

— Не надо.

— Надо.

— Это превращается в привычку.

— Да.

— Вы всегда отвечаете односложно, когда не собираетесь уступать?

— Да.

Я закрыла глаза. Господи. Ну за что он такой невозможный.

Мы ехали молча почти десять минут. Я смотрела в окно и пыталась не думать о том, как изменилась бы моя жизнь, если бы десять лет назад рядом со мной оказался мужчина, который не просит доказать право на защиту. Потом не выдержала.

— Максим.

— Да?

— Вы зачем это делаете?

Он повернул голову. Чуть.

— Что именно?

— Всё. Суд. Юрист. Опека. Эти ваши появляющиеся в нужный момент плечи, машины, фразы. Зачем?

Он не отвечал сразу. Смотрел вперёд.

— Потому что могу, — сказал наконец.

— Это плохой ответ.

— Почему?

— Потому что звучит как власть, а не как чувство.

Он усмехнулся. Очень коротко.

— А если я скажу, что чувств у меня к вам уже больше, чем власти над ситуацией, вам станет легче?

Я застыла. Нет. Не легче. Намного хуже.

— Не надо так говорить, — прошептала я.

— Почему?

— Потому что я тогда начну вам верить.

Он молчал долго. Потом ответил:

— Уже начали.

И опять попал точно. Я отвернулась к окну, потому что глаза вдруг предательски защипало. Нет. Не сейчас. Не в машине. Не как девочка.

— Послушайте, — сказала я, собрав голос, — есть одна очень плохая женская ошибка. Влюбиться в человека, который пришёл в самый страшный момент и помог выстоять. Потом легко перепутать любовь с благодарностью.

— Вы думаете, я об этом не думал?

— Думаю, думали.

— И?

— И всё равно не понимаю, почему вы не держите дистанцию.

Он повернулся ко мне всем корпусом. Не касаясь. Но так, что стало тесно.

— Потому что я не спасатель, Алина. Я мужчина, которому вы нужны. А не ситуация, в которой вы оказались.

Вот. Вот за это его и надо было запретить на государственном уровне. Не за поцелуи, не за ревность, не за опасную взрослую красоту. А за умение в нужный момент назвать всё правильными словами. Я закрыла лицо рукой. Прямо в машине. Как подросток, как идиотка, как женщина, которая слишком устала быть сильной.

— Я сейчас начну плакать, — сказала честно.

— Тогда я выйду и дам вам три минуты.

Я убрала руку и уставилась на него.

— Вы серьёзно?

— Да. Потому что если вы заплачете при мне, я, возможно, сделаю что-то, что вам потом будет трудно простить.

У меня пересохло во рту.

— Например?

Он смотрел прямо. Темно. Тяжело.

— Заберу вас к себе. И больше не выпущу в этот хаос до тех пор, пока вы снова не начнёте дышать.

Вот так. Спокойно. Как план по логистике. И почему-то именно это показалось мне самым интимным предложением, которое я слышала в жизни.

До дома он меня всё-таки довёз. Не поднялся, не полез, не нарушил. Только когда я уже выходила, сказал:

— Сегодня без работы. Без документов. Без героизма. С детьми и сном.

Я кивнула.

— Хорошо.

— И Алина.

— Да?

— Не благодарите.

Я невольно улыбнулась.

— Слишком поздно.

Он коротко выдохнул, почти улыбнулся в ответ, и машина уехала. А я стояла у подъезда и понимала одну страшную вещь: я уже не просто влюбляюсь. Я привязываюсь. А привязанность — это то, чем Илья когда-то научил меня не разбрасываться. Слишком дорого потом собирать себя по частям.

Дома было тихо. Подозрительно тихо. Женя сидела на кухне с моими детьми и кормила их пиццей.

— О, — сказала она, увидев меня. — Живая. Я уже думала, ты закопала кого-нибудь в суде и теперь скрываешься.

Лера сразу подняла голову.

— Ну что?

Я медленно сняла пальто, повесила сумку, подошла к столу.

— Пока ничья. Но в нашу пользу.

Егор выдохнул так серьёзно, будто ему не девять, а минимум тридцать два и две ипотеки. Мила захлопала в ладоши. Лера просто встала и крепко обняла меня.

— Я знала, что ты выиграешь, — сказала она мне в плечо.

Я погладила её по волосам.

— Ещё не выиграла.

— Но уже не проиграла, — тихо сказала дочь.

И, чёрт побери, она была права.

Поздно вечером, когда дети уснули, Женя налила мне вина.

— Так, — сказала она, ставя бокал. — Теперь официальная часть закончена. Переходим к человеческой. Ты влюбилась?

Я молчала. Смотрела в вино. Потом подняла глаза.

— Да.

— Сильно?

Я криво усмехнулась.

— Достаточно, чтобы это уже мешало дышать.

— Он тоже?

— Да.

Женя присвистнула, откинулась на спинку стула.

— Ну всё. Поздравляю. Это катастрофа.

— Спасибо, я заметила.

— А в чём проблема? Кроме того, что у тебя бывший муж-социопат, трое детей, суд и начальник-миллиардер с лицом греха?

— Во всём этом и проблема.

— Неубедительно.

Я закрыла глаза.

— Я не понимаю, как в это идти правильно. У меня всё ещё нет земли под ногами, Жень. А с ним… с ним всё слишком настоящее, слишком быстро, слишком глубоко.

— А он торопит?

— Нет.

— Давит?

— Нет.

— Врёт?

— Нет.

— Тогда, может, проблема не в нём, а в том, что ты не привыкла к нормальному?

Я уставилась на неё. Женя пожала плечами.

— Прости, но да. Ты десять лет жила в эмоциональной помойке с красивым интерьером. Конечно, теперь любой мужчина, который не ломает тебя через колено, кажется чем-то подозрительным.

Хотелось спорить. Очень. Но было нечем. Потому что она снова попала в точку.