Глава 13

Денис

Мой палец с силой вдавливает кнопку звонка. Гудки в трубке кажутся оглушительно громкими в тишине салона машины. Я нервно постукиваю пальцами по рулю. Надо срочно исправлять ситуацию. Уже прошло пару дней, и если я не возьмусь за это сейчас, то будет слишком поздно.

— Черт! Это не входило в мои планы. Какого лешего Оля вообще туда поперлась? Что ей надо было в том пентхаусе? Или она говорила об этом? Что-то припоминаю про ее очередную тупую идею с картиной. Но кто бы мог подумать, что в ее бесполезном деле она найдет кого-то при деньгах. Ладно. Собраться с мыслями и взять все в свои руки, пока еще не поздно. Надо действовать. Она наверняка уже успела настроить детей против меня. Но они должны услышать мою сторону. Они должны понять.

— Алло? — голос Максима глухой, отстраненный. Как будто говорит с незнакомцем.

— Выходи. Я у подъезда. Нужно поговорить, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно, но слышу легкую хрипотцу.

— О чем?

— Обо всем, — я сжимаю руль. — Это неизбежно. И Аню позови. Жду.

Вешаю трубку. Глубокий вдох. Выдох. Я смотрю на знакомый подъезд, на окна нашей квартиры. Там горит свет. Мои дети там. И она уже успела вложить им в головы свой искаженный вариант правды. А я должен это исправить. Я не могу позволить ей отобрать у меня все. Все, что я строил.

Они выходят. Максим первый. Шагает решительно, взгляд устремлен куда-то мимо меня. Его поза, его сжатые кулаки все кричит о враждебности. Аня за ним, чуть сзади. Глаза опущены в землю, плечи ссутулены. Я вижу, что она плакала. Мое сердце сжимается от странной смеси вины и раздражения. Опять слезы. Всегда эти женские слезы.

Они молча садятся на заднее сиденье. Ни слова приветствия. Воздух в машине мгновенно становится густым и тяжелым. Я нажимаю на газ, и машина плавно трогается. В зеркале заднего вида я вижу, как Максим смотрит в окно, демонстративно игнорируя меня. Аня теребит край своей куртки.

Я везу их в “Реаль”. Самый дорогой ресторан в городе. Тот самый, куда я водил только самых важных клиентов, где одна бутылка вина стоила как чья-то месячная зарплата. Я забронировал столик у панорамного окна, откуда открывается вид на весь сияющий огнями центр. Пусть видят. Пусть почувствуют. Пусть поймут, какой мир, какое положение они могут потерять, если встанут на ее сторону. Ее скромная мастерская, ее реставрации... что они могут предложить им по сравнению с этим?

Мы входим. Высокие потолки, мраморные колонны, приглушенный гул изысканных разговоров. Аня невольно задирает голову, ее глаза округляются на секунду. Да. Запомни это. Максим же, наоборот, кажется, съеживается. Его лицо становится еще мрачнее.

Нас проводят к столику. Я делаю широкий жест.

— Садитесь. Заказывайте, что хотите. Все, что угодно.

Официант, безупречный в своем смокинге, подает меню. Аня нерешительно листает его. Максим даже не смотрит.

— Я не голоден, — бросает он в пространство.

— Не говори глупостей, — я стараюсь, чтобы это прозвучало по-отечески, но слышу раздражение в своем голосе. — Ты целый день учился. Нужно есть.

Я беру инициативу в свои руки. Заказываю. Устрицы. Трюфельный ризотто. Мраморный стейк. И вино. Самое дорогое бургундское в карте. Я разливаю его по бокалам с тонкими хрустальными ножками. Рука, к моей ярости, слегка дрожит. Я ставлю бокал перед Максимом.

— Я не буду, — он отодвигает его. — Если ты не знал, то я не пью. И тебе не советую. Ты вообще-то за рулем. Если не боишься остаться без прав, то хотя бы подумай, что твоим детям ехать потом с тобой в одной машине.

Стискиваю зубы. Хочется дать ему “леща”, но я отодвигаю от себя бокал. И когда он стал таким умным?

— Но ты ведь уже взрослый. Можешь позволить себе хорошее вино. Оно ценится во всем мире, и я думаю, что ты можешь сделать исключение.

— Я сказал, не буду, — он упирается взглядом в белую скатерть.

Гнев начинает подниматься во мне горячей волной. Эта его упертость. Всегда. Как у нее. Я вижу, как дочь делает глоток из своего бокала. Да, моя девочка.

— Я понимаю, — начинаю я, отставляя бокал, — что мама вам кое-что рассказала, — я выбираю слова, как сапер мины. — И, полагаю, сильно все исказила. Преувеличила. Я хочу, чтобы вы услышали и мою сторону. Чтобы у вас была полная картина. Потому что ваша мать вам лжет. И я вам это докажу.

Мои прекрасные! Я буду вам безумно благодарна, если вы не забудете подписаться на автора. Это крайне важно для еще совсем маленького аккаунта. Обнимаю 🥰🤗

Денис

— И в чем же она нам лжет? — Максим поднимает на меня глаза. И в его взгляде настолько неприкрытая ненависть, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. — Расскажи, где ты не виноват? Где ты не предавал нашу семью? Где у тебя нет ребенка на стороне?

Каждое его слово как удар под дых.

— Макс, не груби отцу! — шипит на него Аня. Ее голос дрожит, в нем слышны и страх, и желание все уладить. Всегда миротворец.

— А что, правду не нравится слушать? — сын поворачивается к ней, и я вижу, как он весь напрягается. — Тебе нравится сидеть здесь, пить его вино за две сотни тысяч и делать вид, что ничего не случилось? Что он не...

— Максим, успокойся, — вставляю я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. Голос звучит жестче, чем я планировал. — Никакого ребенка на стороне нет. Твоя мама... она все неправильно поняла. Она увидела меня со своей подругой, которая по совместительству и моя коллега, мы просто обсуждали рабочий проект, а она... у нее всегда была богатая фантазия. Она накрутила себя и теперь решила сделать из меня монстра, чтобы оправдать свои... свои обиды на жизнь.

Я сам почти верю в то, что говорю. В данный момент это кажется такой простой и логичной версией.

— Коллегой? — Максим издает короткий, резкий, невероятно горький смешок. — С ребенком? Очень интересный рабочий проект, пап. Или это новый корпоративный стандарт обсуждать сметы с младенцами на руках?

Его сарказм обжигает, как кислота. Он явно не на моей стороне.

— У ребенка на лбу не написано, что он мой! — мой голос срывается, становится громче, чем я хотел. Несколько человек за соседними столиками оборачиваются. Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Я беру себя в руки, опускаю голос, но он все равно дрожит от ярости. — Слушайте, все не так, как вам кажется. Ольга... ваша мать... она решила, что я виноват во всех ее проблемах. В том, что ее карьера не сложилась так, как она хотела, что она всю жизнь просидела в своей мастерской с кисточками, пока я…, — я останавливаюсь, понимая, что зашел слишком далеко.

— То есть это мама во всем виновата? — Максим откидывается на спинку стула. Его поза, его взгляд, полный леденящего презрения, говорят громче любых слов. — Она сама все придумала? А ты, выходит, белый и пушистый? И эти твои ночные звонки тете Миле, где ты орал, что мама “чокнутая” и что вся наша семейка “больная на голову” — это тоже она себе придумала? Это она за тебя звонила и на себя же орала? Думаешь, я не знаю ничего? Я разговаривал с тетей Милой. Потому что, в отличие от тебя, знаю, что она всегда помогает маме. Потому что она не будет лгать. Потому что именно она приехала к маме тогда, когда тебе стало плевать и ты просто свинтил из дома.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Мила. Эта стерва, она все им рассказала.

— Максим, хватит! — Аня внезапно взрывается. Слезы ручьем текут по ее лицу. — Я не говорю, что папа не виноват! Возможно, он что-то сделал не так! Но он не заслуживает такой... такой ненависти! Он же наш отец! Он нас любит! Он пытается все объяснить, найти выход! А ты... ты вообще ничего не хочешь слушать!

— Объяснить? — Максим вскакивает на ноги. Его стул с оглушительным грохотом падает на пол. В ресторане наступает мертвая тишина. Все смотрят на нас. — Он не объясняет! Он выкручивается. Он врет! Он врет нам в глаза, как все это время врал маме! И ты ведешься на это, Ань? На этот пафосный ресторан и это дурацкое вино? Ты что, не понимаешь, что он просто покупает нас? Пытается откупиться, как он делал всегда. Все в его жизни решается деньгами. Все, но не вопросы предательства. Ты можешь купить, что угодно, но не мою веру в тебя. Здесь тебе ничего не поможет.

— Я не пытаюсь никого купить! — я тоже вскакиваю. Стол подрагивает, вино расплескивается на идеальную скатерть. Я не смотрю на него. Я смотрю на Аню, в ее испуганные, полные слез глаза. — Я пытаюсь сохранить семью! А вы... вы сразу идете против меня! Ваша мать вас настроила против, вложила вам в головы эту чушь, и вы даже слушать меня не хотите! Вы даже не дали мне шанса!

— Сохранить семью? — Максим издает звук, средний между смехом и рыданием. — Создавая другую? Логично! Ты разрушил все, отец! Ты! Своими решениями! Своими поступками! А теперь пытаешься сделать виноватой маму! Это низко. Это так... подло. И я не хочу этого больше слушать.

Он разворачивается и быстрыми, размашистыми шагами идет к выходу, оставляя за собой гробовую тишину и всеобщее внимание. Я остаюсь стоять, чувствуя, как горит лицо. Я проиграл. Снова. Еще и на глазах у всей этой благородной публики.

Аня смотрит то на уходящего брата, то на меня, и ее рыдания становятся истеричными.

— Зачем вы так? Зачем? — всхлипывает она, закрывая лицо руками. — Почему нельзя все нормально решить? Почему все должны кричать и ненавидеть друг друга?

Я ничего не могу сказать. Я опускаюсь на стул, чувствуя себя абсолютно разбитым. Ярость сменяется глухой, усталой пустотой. Я делаю знак официанту, требую счет. Он появляется мгновенно, с лицом, не выражающим никаких эмоций. Я сую в его руку свою кредитную карту, даже не глядя на сумму. Мне все равно.

Мы едем обратно в гнетущем молчании. Аня уткнулась в свое окно и тихо плачет. Я смотрю на дорогу, но не вижу ее. Передо мной стоят глаза Максима, полные ненависти. И глаза Ани, полные боли. И где-то за этим образ Ольги. Холодной, непоколебимой, уже отомстившей мне.

Я подъезжаю к дому. Аня уже берется за ручку двери.

— Подожди, — говорю я. Голос хриплый, уставший. Я оборачиваюсь к ним, но смотрю в основном на Аню. На мою последнюю, хрупкую надежду. — Пожалуйста. Поговорите с матерью. Попробуйте... попробуйте донести до нее. Что все не так, как ей показалось. Что не нужно рушить все, что у нас было, из-за какого-то недоразумения. Все эти годы. Всю нашу семью.

Максим, не говоря ни слова, резко открывает дверь и выходит. Хлопок настолько громкий и полный презрения, что, кажется, стекла машины дрогнули на секунду.

Аня задерживается. Она смотрит на меня, и в ее заплаканных глазах я вижу ту самую жалость, которой я так боялся. Жалость и желание, чтобы все было как раньше.

— Пап…, — шепчет она. — Не волнуйся. Макс... он остынет. Он просто злится. А что до мамы... я... я попробую с ней поговорить. Вдруг... вдруг она правда что-то не так поняла. Вдруг все еще можно исправить.

— Ань, это временный кризис. Ирина ничего не сделала. Она просто протянула мне руку помощи в трудный период. А все остальное ваша мать придумала сама себе. Она же творческая личность. Фантазия — неотъемлемая часть ее жизни.

Она выскальзывает из машины и бежит к подъезду, не оглядываясь.

Я сижу в пустом, темном салоне. Смотрю на ее удаляющуюся спину, на освещенные окна этажом выше. И тогда я с силой бью кулаком по рулю. Раз. Другой. Проклятая пластиковая дуга издает глухой звук.

Ничего не вышло. Все пошло прахом. Сын ненавидит меня. Дочь... добрая, мягкая Аня, она, кажется, хочет верить, хочет помочь, но она слаба. Она не сможет противостоять Ольге.

Ольга, черт бы ее побрал, всегда была сильнее. Всегда. И она снова выиграла. Она успела первая. Повернула моих же детей против меня. Стоило послушать ее и поговорить с ними в первый же день. Сказать, что это все ее больное воображение. Перетянуть их на свою сторону.

Я завожу двигатель и с визгом шин, рвущим ночную тишину, уезжаю прочь. От этого дома. От своей прежней жизни. В глазах стоит туман ярости, обиды и горького, беспомощного осознания того, что в этом, я проиграл. Проиграл, но не сдался. И я покажу им то, что они не хотят видеть. И тогда, мы посмотрим на чью сторону они встанут.