Глава 40

Оля

Я замечаю кое-что странное почти сразу. На следующее утро после суда. Кисть в моей руке не привычно скользит по левкасу… она парит. Нет привычного, давящего камня под грудью. Нет внутреннего диалога, в котором я доказываю невидимому судье, Денису, миру, себе самой, что я не зря здесь сижу, что мое дело чего-то стоит.

Работа стала... легче. Не физически. Спина все так же ноет к вечеру, глаза устают. Но внутри тихо. Освободившееся пространство заполняется только сосредоточенностью.

Я не думаю, я делаю. Руки будто помнят все сами: нажим, угол, следующий шаг. Я погружаюсь в ритм, и он уносит меня прочь от всего. От вчерашнего ада в зале суда, от напряжения, ожидания, даже от радости победы. Есть только я и мерцающее под моими пальцами золото.

Дверь в мастерскую приоткрывается. В проеме показывается Максим.

— Мам, ты как? Я думал, что ты после суда проведешь дома хотя бы пару дней и хорошенько отоспишься, а ты опять в мастерской и над чем-то работаешь.

Я откладываю кисть и поворачиваюсь к нему. На моем лице сама собой появляется улыбка.

— Я так и хотела. Но душа... потребовала немного покоя после столь тяжелого дня. Тем более мне подкинули одну легкую работку на пару часов. Глупо было отказываться.

Он входит, оглядывается, садится на свободный стул. На его лице неподдельный интерес и забота.

— Мам, ты же в порядке?

— В полном.

Я смотрю на своего мальчика, который стал мужчиной где-то там, за кулисами моего личного кошмара, и чувствую прилив нежности.

— Да, у нас выдалось довольно эмоциональное заседание, — признаюсь я. — Но первая вершина взята. Мы больше не муж и жена. И он получил по заслугам.

Достаю из сумки не планшет, а старый, уже потрепанный блокнот. Тот самый, где после его угроз о “копейках” я начала делать первые робкие пометки. Протягиваю Максиму.

Он берет, листает. Его брови медленно ползут вверх. Там цифры, названия юридических терминов, схемы структуры его компании, вопросы, которые я выписала адвокату, пометки “узнать”, “проверить”.

— Это что? — он смотрит на меня поверх блокнота.

— Я начала вникать в дела компании. Нашей с ним компании. Вернее, той ее части, которая принадлежит мне. И могу сказать, что выходит у меня довольно сносно. Я не думала, что на самом деле все куда проще, чем кажется.

В его глазах изумление.

— Ты? В бизнес? Мам, ты же...

— Я же всегда была “в своих красках”? — заканчиваю я за него. — Ты прав, но хватит. Хватит уже позволять Денису управлять не только общим прошлым, но и моим будущим. Я была соучредителем. Я вкладывалась в самом начале и деньгами, и временем. Я имею право быть не тихой тенью в отчетности, а полноправной хозяйкой. Благодаря мне и моей семье он занял то место, которое занимает. И я не собираюсь отдавать ему все так легко.

— А картины? — спрашивает он, и в его голосе я слышу тревогу. Не за бизнес, а за меня. — Неужели ты бросишь то, чем мечтала заниматься всю свою жизнь? Ради... мести?

Его слово “месть” режет слух, но, возможно, в нем есть доля правды.

— Нет, — говорю я твердо. — Никогда и ни за что. Я люблю это дело. Но сейчас... сейчас я должна показать ему, что он не самый умный и не всесильный. Я заберу то, что принадлежит мне. Временно. Пока не найду толкового управляющего, который будет вести мою долю. Но отступать не в моих правилах.

— Может, проще продать ему твою долю? — осторожно предлагает он. — И быть свободной от этой головной боли.

— Продать — значит уступить. Сдаться. А после всего, что он сделал... нет, Максим, я не готова. И…, — я понижаю голос, хотя мы одни в мастерской, — у меня есть подозрения, что с учетом его трат на вторую семью и образ жизни, я смогу заставить его продать свою долю мне. Или выкупить его долю. Дешево. Очень дешево.

— Ты про тот пентхаус, которым он хвастался?

— Не только. Еще есть дом, который надо выяснить, кто купил и на кого он оформлен, — качаю я головой. — Но даже это мелочь. Единственное, чем действительно дорожит твой отец — это его бизнес. Его статус “успешного девелопера”. Его империя из бетона и стекла. Вот ее я и хочу поставить под вопрос. Полностью.

Максим смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом спрашивает тихо:

— Мам, ты уверена, что справишься?

Я улыбаюсь, и на этот раз в улыбке нет напряжения, только холодная уверенность.

— У меня есть хороший адвокат. И, что еще важнее, мне есть чем ей платить. Мы справимся.

На его лице медленно расползается улыбка. Широкая, гордая, почти мальчишеская.

— Мам, ты знаешь... ты стала сильнее. На глазах. Как будто сбросила тяжелый рюкзак, который таскала годами.

Я встаю, подхожу к нему, обнимаю.

— Потому что у меня есть те, кто готов подставить плечо, — шепчу я ему в ухо.

Он целует меня в макушку, как когда-то я целовала его, и уходит, оставляя меня наедине с картиной и моими новыми, дерзкими планами.

Я заканчиваю с картиной. Звоню заказчику. Через полчаса он забирает готовую картину, а я еду туда, где меня ждет нечто более серьезное. Икона. Она все еще в особняке и ждет, когда я верну ее к жизни.

После разговора с Максимом, работа идет еще быстрее, будто я получила дополнительный заряд энергии. Нужно закончить укрепление этого сложного участка.

Глубокой ночью, когда в доме давно все стихло, дверь в кабинет тихо открывается. Михаил. У него в руках две дымящиеся чашки. Так странно, но так привычно.

— Как я посмотрю, ты все еще здесь. Решил, что без кофеина тебе уже не обойтись.

Я благодарно принимаю чашку. Ароматный пар бьет в лицо. Мы стоим у стола, смотрим на работу, пьем. Сначала говорим о сложностях ассистки, о едва уловимом оттенке охры в нимбе, который может быть оригинальным. Разговор льется легко, как всегда.

Но потом, в теплой, насыщенной запахами дерева и кофе тишине ночного кабинета, тема меняется. Незаметно, сам собой.

— После развода, — начинает он, глядя не на меня, а в темное окно, — здесь стало очень тихо. Непривычно. Раньше дочь часто приезжала, внучка бегала по коридорам... Теперь только эхо. Иногда ловлю себя на мысли, что разговариваю со статуэтками. Смешно, да?

В его голосе нет жалости к себе. Есть простая, глубокая грусть. Тоска по шуму жизни, который ушел.

— Понимаю, — говорю я тихо. — Не по шуму даже. По ощущению... что ты не один в своем пространстве. Что есть кто-то, кому ты можешь сказать “привет” без повода.

Он кивает.

— Именно. Без повода. А ты? После всего... страшно снова пускать кого-то в свою жизнь?

Вопрос прямой. Неожиданный. И я, сама того не ожидая, отвечаю с той же прямотой, с какой говорила с адвокатом или с сыном.

— Страшно. Не то слово. Кажется, что доверие — это мышца, которую у меня ампутировали. И я теперь навсегда буду с опаской коситься на любую протянутую руку, думая: “А что за ней? Какая сделка? Какая ложь? Какая выгода?”

Он поворачивается ко мне. Его лицо в мягком свете настольной лампы кажется очень серьезным.

— Это не навсегда, — говорит он. — Просто... нужно время. Чтобы понять, что не все руки протягиваются для удара. Некоторые, чтобы просто... быть рядом.

Воздух между нами будто сгущается, становится теплым и ощутимым. Я вижу его взгляд. Теплый. Внимательный. Лишенный того циничного, оценивающего блеска, который был в глазах Дениса. В его взгляде есть вопрос. И понимание, от которого у меня слегка перехватывает дыхание.

Я отвожу глаза, смущенно делаю глоток кофе. Но это напряжение не неловкое. Оно... теплое. Живое. Первый луч света в давно заколоченном окне.

— Мне пора, — наконец выдыхаю я, ставя пустую чашку на стол. — Я продолжу работу завтра.

— Да, конечно. Тебе стоит немного прийти в себя. Я знаю, насколько все это выматывает, — соглашается он, и в его голосе слышится легкая, едва уловимая грусть. — Береги себя, Оля.

Я выхожу на ночную улицу, но холод уже не кажется таким пронизывающим. Внутри горит маленький, новый огонек. Огонек не только борьбы и выживания. Огонек... возможности. Возможности начать все с чистого листа. И это чувство одновременно пугает и окрыляет.

Мои прекрасные, я очень рада, что вы читаете мои истории, и буду очень рада, если вы не забудете подписаться на автора и к концу истории нас станет больше, чем 500. Всех обнимаю