Глава 45

Денис

Коньяк не греет. Он лишь обжигает горло, оставляя послевкусие дешёвого дуба и собственного поражения. Я сижу в темноте квартиры. Ириной старой квартиры. Не пентхаус, конечно. От той пришлось отказаться, когда счета заморозили. Эта попроще. Намного проще. Здесь Ира всё время ворчит, что вид из окна “не тот” и что ее “давят” потолки.

Я смотрю на экран ноутбука. Соцсеть. Глупо. Чистый мазохизм. Но пальцы сами выводят её имя. Ольга Волкова.

Фотографии с открытия той самой галереи. Она в чёрном платье, улыбающаяся, уверенная. Не та напряженная улыбка, что была в последние годы нашего брака, а легкая, идущая изнутри. Рядом с ней тот самый антиквар, Петрович, пожимающий ей руку. И ещё один кадр. Она с тем… Михаилом, про которого мне говорили злые языки.

Они стоят кучкой, смеются. У неё на лице тот самый свет, который я не видел годами. Или, может, просто не замечал. А может, сам же его и погасил, считая его немодным, ненужным слабостью “просто жены”.

— Счастлива. Без меня. И на моих же костях, — шиплю я перед собой, но в этой мысли нет прежней злости. Есть лишь горечь и усталость. Такая глухая, всепоглощающая усталость, что нет сил даже злиться.

Дверь в гостиную распахивается с силой.

— Денис! Ты опять сидишь в темноте и пьёшь? — голос Ирины режет ухо, как наждак. — Эльдару нужно новое автокресло, это уже мало. И на развивающие занятия “мама и малыш” пора вносить оплату. Я тебе уже неделю говорю об этом!

Я медленно, через силу, поворачиваю к ней голову. Она стоит в дверях, уперев руки в бока. В махровом халате, без макияжа. Совсем не та ухоженная, благоухающая дорогим парфюмом Ира, ради которой я… ради которой я всё и начал.

— Денег нет, — говорю я глухо, отворачиваясь обратно к экрану, где Ольга всё так же счастливо улыбается. — Все счета заморожены, пока идёт раздел. Ты в курсе, да? Или тебя реально только автокресло волнует?

— Меня волнует наш сын! — она выхватывает у меня из рук стакан, с грохотом ставя его на стол. Коньяк расплескивается. — Ты что, вообще не понимаешь? Ему нужно внимание, занятия! Он отстаёт! А ты вечно или на объекте, который стоит, или здесь, в своих депрессиях! Помоги хоть чем-то! Сходи с ним в парк, поиграй!

Во мне что-то ёкает, потом лопается. Я резко встаю, стул с грохотом отъезжает назад.

— Помочь? — мой голос звучит хрипло, яростно. — Я не подписывался на это, Ира! На парки, на развивашки, на бесконечные “поиграй с сыном”! Я всё это уже проходил! С Максимом, с Аней! Оля всё делала сама, она меня вообще этим не грузила! Она справлялась сама! А ты… ты даже бутылочку толком подогреть без нытья не можешь! Так что не трогай меня! Отстань!

Она отступает на шаг, её глаза округляются от обиды и гнева.

— Ах, так?! Оля справлялась? Оля была идеальной? Так иди к своей Оле! Посмотрим, возьмёт ли она тебя назад, такого жалкого! — она выкрикивает это, и её голос срывается на визг. — Ты думал, я куплюсь на подарки, да на рестораны, и буду тебе прислугой, как она? Нет, дорогой! Я не Оля! Ребёнку нужен отец, а не банкомат! И мне нужен муж, а не тот, для кого я лишь удобное приложение.

— Банкомат-то как раз и сломался! — ору я в ответ. — Из-за твоих жадных потуг! Из-за пентхауса, из-за машин, из-за шмоток! Если бы не ты со своими запросами, может, и не вылезли бы все эти траты так явно! Через несколько дней второй суд, понимаешь? И я должен что-то предпринять, пока не остался вообще без всего! А ты со своим “поиграй”!

Мы стоим, тяжело дыша, посреди полумрака комнаты. Ее лицо искажает гримаса презрения.

— Предпринимай. Ты же у нас взрослый и умный. Мужчина! Бизнесмен! — она выпаливает это с ледяной ядовитостью. — А я и Эльдар как-нибудь без тебя проживем. Как все нормальные люди.

Она разворачивается и выходит, хлопнув дверью в спальню. Через секунду доносится плач ребенка, которого она, видимо, разбудила нашим скандалом.

Я опускаюсь обратно в кресло. Голова раскалывается. От крика, от коньяка, от безнадеги.

Она права. Я должен что-то предпринять. Но что? Мой адвокат уже не скрывает скепсиса. После той подборки документов, которые вывалила адвокат Оли, мы играем в глухой защите. Суд, с учетом растрат на вторую семью, в любом случае, присвоит Оле львиную долю. До семидесяти процентов, а то и больше. А с замороженными счетами бизнес умрёт. Проекты, которые я вынашивал годами, превратятся в долговые ямы.

Раньше я бы рвал и метал. Искал обходные пути, давил, угрожал. Но сейчас… Сейчас нет сил. Нет даже желания. Всё, к чему я прикасаюсь в последнее время, превращается в прах. Брак. Семья. Теперь и бизнес.

А Оля… Оля расцветает. Она словно сбросила с себя оковы брака и теперь парит над землей, а должна быть здесь. Рядом со мной. В этой яме из которой нет шанса выбраться.

Я открываю новый документ на ноутбуке. Пустая страница смотрит на меня белизной, требует слов. Решения. Иначе, если я прикоснусь еще и к этому, то точно все рухнет. Я должен отступить. Должен хотя бы попробовать, пока все не рухнуло окончательно.

Я начинаю печатать. Поначалу с трудом, потом быстрее.

“Уважаемая Виолетта Степановна…”.

Я останавливаюсь, сжимаю переносицу. Стыд. Жгучий, унизительный стыд полыхает изнутри. Я, который всегда считал себя хозяином положения, теперь должен ползать и просить пощады у адвоката той, кого предал. Но выбора нет. Гордость — роскошь для победителей. А я проигрываю на всех фронтах.

“В свете предстоящего заседания и желая избежать дальнейших издержек, а также публичного разбирательства, которое вредит репутации компании…,” — лгу я, глядя на строки.

Репутации? Какая уж тут репутация. Все в нашем кругу и так уже шепчутся. Мне плевать на это. Все дело в деньгах. В тех крохах, что еще могут остаться у меня. И в остатках самоуважения. Лучше уж сдаться на своих условиях, чем быть добитым в суде.

“…готов рассмотреть возможность мирового соглашения”.

Я пишу, предлагая цифры, проценты. Отдаю квартиру, ту, в которой мы жили с Олей. Отдаю большую часть бизнеса. Восемьдесят процентов. Себе оставляю лишь небольшой пай и те самые проблемные, замороженные проекты, которые по уши в долгах. По сути, я отдаю ей налаженное, доходное ядро. То, что было моим детищем, смыслом жизни. Но теперь это стало якорем, тянущим на дно.

Я пишу, что готов уехать. В другой город, подальше от всего этого. Пишу, что это “для нового старта”. Но мы оба знаем, что все это для того, чтобы спасти жалкие остатки самоуважения и скрыться.

Нажимаю кнопку “отправить”, и становится не то чтобы легче, а… пусто. Как будто у меня вырезали какую-то важную, но давно болевшую часть. Адреналин, который гнал все эти месяцы, испаряется. Остаётся только усталость.

Через два часа приходит ответ. Краткий, деловой.

“Готова к встрече завтра в 11:00 в своём офисе для предварительного обсуждения условий. Прошу подтвердить вашу явку”.

Я подтверждаю. Одним словом: “Буду”.

На следующее утро я выхожу из душа и застаю Ирину на кухне. Она молчит, кормит Эльдара кашей. Я наливаю себе кофе.

— Мы уезжаем, — говорю я, не глядя на неё.

— Куда? — в ее голосе нет интереса, только усталая обреченность.

— В другой город. В Самару. Там есть вариант, небольшой проект. Начнем с нуля. Здесь… здесь всё кончено.

Она медленно поднимает на меня глаза.

— Это из-за вчерашнего? Я просто устала, Денис… мы же можем…

— Нет, — перебиваю я. — Не из-за вчерашнего. Из-за всего. Я проиграл. Здесь мне больше нечего делать. И тебе, наверное, тоже. Собирай вещи. Будем искать там квартиру.

Она не спорит. Кивает и снова опускает глаза к тарелке. Между нами лежит не злость, а что-то худшее, и очень похожее на полное безразличие. Мы израсходовали друг друга. Страсть, азарт запретной связи, обиды, претензии всё сгорело, оставив пепел.

Я собираюсь и еду на встречу с адвокатом Оли. И это самый унизительный час в моей жизни. Я сижу в её ультрасовременном кабинете, а она смотрит на меня не с торжеством, а с холодной, профессиональной отстраненностью.

— Составленные и отправленные мне на почту вчера поздним вечером условия сотрудничества, в целом, приемлемы для начала дискуссии, — говорит она, просматривая распечатку моего письма. — Но по пункту, касающемуся передачи акций, нужны гарантии. И сроки. А также полный отказ от каких-либо дальнейших претензий. На всё имущество.

Я киваю, чувствуя, как горит лицо. Она диктует, а я соглашаюсь. Без спора. Без торгов. Я готов отдать всё, лишь бы это закончилось. Лишь бы перестало давить. Лишь бы Оля наконец исчезла из моей жизни, как судья и обвинитель, оставив мне на прощанье хотя бы кроху самоуважения. Пусть она уже станет просто бывшей женой.

— Моя доверительница, — говорит на прощание Виолетта Степановна, когда мы встаём, — скорее всего, согласится. Она… не злопамятна. Она просто хочет справедливости и возможности жить дальше.

Это хуже любой пощечины. То, что она не злопамятна. То, что для неё я уже просто помеха, которую нужно убрать с дороги к её новой, счастливой жизни.

Я выхожу на улицу. Сажусь в машину, но не завожу мотор. Просто сижу, глядя на серый фасад торгового центра напротив. В голове нет мыслей.

Есть лишь одна картина, как я гружу коробки в грузовик. Как Ирина с Эльдаром сидят в машине. Как мы выезжаем из города, который когда-то я считал своим. Как мы оставляем позади руины. Руины, которые я же и создал.

А где-то здесь, в этом городе, Оля спокойно пьёт кофе в своей мастерской, листает свой блокнот с планами, смеётся с сестрой или тем… Михаилом. Её жизнь идёт вверх. Моя начинается с минуса, с бегства.

Я поворачиваю ключ зажигания. Двигатель рычит. Что ж. Это хотя бы конец кошмару. И пора признать, что она не просто победила. Она меня уничтожила.