Глава 12

Галия 

Воспоминания накатили, не спрашивая разрешения — острые, ядовитые осколки чужой, боли были такими сильными, что я не различала, где заканчивается она и начинаюсь я. 

Картинки плыли перед глазами, как кадры из старого фильма, но чувства и эмоции были настоящими. 

Вот Галия стоит, опустив голову, в кабинете отца и нервно глотает слезы. 

— Ты выйдешь за Рикарда Грейстена, и точка! — голос батюшки, обычно такой спокойный, резал воздух, как тупой нож. 

— Я не хочу! — собственный голос Галии, тонкий, надломленный от слез, звучал чуждо в моей голове. — Я не выйду! Я люблю другого! Я сбегу с ним! 

— Дура! Слепая, наивная дура! — отец ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу. — Ты думаешь, он тебя любит? Он использует тебя! Через тебя он хочет заполучить мои земли, мои леса! А ты ведешься на сладкие речи как последняя простушка! 

— Неправда! — выла она загнанным зверьком. — Он меня любит! Мы сбежим! 

— Никуда ты не сбежишь! — отец встал, и его тень накрыла ее целиком. — Я уже все решил. Рикард приедет завтра. И завтра же вы поженитесь. У меня больше нет времени, Галия. Ни времени, ни выбора. 

Потом — морозное утро у свежей, чернеющей земли. Могила отца.

Она стояла, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Слез не было. Только ледяная, кипящая ненависть.

— Доволен? — прошипела она в мерзлый грунт. — Продал. Как вещь. Но я никогда не буду ему женой. Никогда. Я люблю другого. И я сделаю все… все, чтобы твой драгоценный зять, твой могучий союзник, мучился. Каждый день. Каждую ночь. Я уничтожу его покой. Это я тебе обещаю.

Тайные встречи. Силуэт мужчины в капюшоне, прячущий лицо. Его голос, низкий, завораживающий, как теплый мед, обволакивал душу, обещая спасение. 

— Терпи, моя птичка. Совсем немного осталось. Мои дела близятся к завершению. Как только все будет готово, я заберу тебя. Вырву из лап этого мерзкого дракона. Мы будем свободны. Будем жить так, как ты мечтаешь. Там, где тебе не нужно будет бояться. 

— Скорее, — просила она, прижимаясь к его груди. — Умоляю, сделай это скорее. Я не могу дышать в этих стенах. Его взгляд… он меня съедает заживо. 

— Скоро. Обещаю. Нужен лишь последний шаг…

Вот она делает ту запись в дневнике, нервно оглядываясь на дверь. Перо дрожит в ее худых руках, оставляя кляксы. 

“Он что-то подозревает. Смотрит иначе. Задает вопросы. Если он узнает… если он догадается… он убьет меня!” 

Она достает из шкатулки небольшой светящийся камень и кладет туда тетрадь Убирает под кровать и тут в глубине комнаты появляется он. Тот самый в капюшоне. 

— Птичка моя, ты достала то, что я просил? — спрашивает он и в его голосе слышатся нотки нетерпения. 

Она, дрожа, сует ему в руку тот самый маленький, тускло светящийся изнутри камень, который пульсирует, как живое сердце. 

— Это последнее, что нужно, — прошептал мужчина, быстро пряча камень в складках плаща. — Теперь все кончено. Жди меня, птичка. 

Он приложил два пальца к своим губам и послал ей воздушный поцелуй, от которого на нее полетела какая-то пыль. Потом шагнул назад и пространство вокруг него затрепетало, заволоклось дымкой. Он растворился в воздухе, будто его и не было. 

А она осталась одна. И вдруг воздух вокруг стал густым, тяжелым. Горло сдавила невидимая рука. Она схватилась за шею, широко открыв рот в беззвучном крике. 

Дышать! Надо дышать! Но легкие не слушались, наполняясь не воздухом, а леденящим ужасом предательства и страха. 

*** 

Я очнулась с тем же ощущением — жгучей, разрывающей нехватки воздуха. Рваный, хриплый кашель вырвался из груди, сотрясая все тело. Я судорожно схватилась за горло, отчаянно пытаясь вдохнуть. 

Когда мир перестал плыть перед глазами, я увидела его. 

Рикард сидел на краю кровати, прямо передо мной. В его опущенной руке была та самая, потрепанная книжечка — дневник Галии. 

Он просто держал его, и от этой обманчиво расслабленной позы веяло такой леденящей, сконцентрированной угрозой, что кровь застыла в жилах. 

На его лице, словно высеченным из камня, не было ни тени усталости, ни намека на ту деловую отстраненность, что была еще утром. Только голый, неконтролируемый гнев, копившийся годами и теперь нашедший выход. 

Золотистые глаза горели кислотным, ядовитым холодом. В них читалось нечто большее, чем ярость — глубокое, ранящее предательство. 

Он медленно поднял на меня взгляд, от которого воздух в комнате треснул. 

— И что? — тихим, низким рыком, от которого по коже поползли ледяные мурашки, спросил Рикард. — Что я должен узнать, Галия?