Глава 34

Всеволод

Цирк.

Первое слово, которое приходит на ум, когда выхожу из лифта и слышу громогласные увещевания Герасимова и его дражайшей матушки.

— …Тань, пожалуйста, помоги!

— Нет.

— Да что же ты такая?! Я перед тобой извинился. На колени встал. Готов порвать отношения с матерью. А ты…

Всё.

Хватит.

Я достаточно слушал этого чудилу, чтобы составить о нём мнение.

Распахиваю приоткрытую дверь и захожу в квартиру Марии Алексеевны.

— Ты опоздал, — произношу спокойно. — Таня больше не твоя.

Герасимов дёргается, как перевёрнутый на спину жук. Его матушка сжимается, но сверкает на меня полными слёз глазами.

Оба — жалкое зрелище.

Приспособленцы и эгоисты, которые переобуваются в полёте, как только перестают обслуживать их хотелки.

— Вы кто? — Герасимов бросает на меня быстрый взгляд.

— Всеволод, — не мигая, гляжу ему в глаза. Раз он мнит себя мужиком, пусть сразится с равным, а не женщин мордует.

— Что вы здесь делаете? — продолжает хорохорится Герасимов.

Нет, у него точно нет никакого понимания текущего момента!

— Я пришёл к своей любимой женщине.

С этими словами я прохожу и становлюсь рядом с Таней. Спокойно. С достоинством. Тем, что Герасимову неведомо.

На него жалко смотреть. Его взгляд мечется от Тани ко мне, а его матушка вообще слилась с обоями.

— Тань, — наконец выдавливает Герасимов. — Ты поэтому мне отказываешь? Из-за него?

— Дима, — качает головой Таня. — Я отказалась бы тебе, даже если бы была одна. Я отказываю тебе из-за тебя.

— У меня дочка, — Герасимов снова заводит шарманку, — ты должна…

— Правда? — усмехается Таня. — Должна растить твою дочку, потому что ты так решил. Думаешь, сможешь таким образом заменить сына, которого убила твоя мать?

— Танечка… — хрипит Герасимова. — Я раскаиваюсь…

— Нет, — Таня продолжает резать без ножа. — Вы просто остались без жертвы, которую можно выхлёбывать одна. Но больше я вам не позволю вампирить. Паразитировать на мне. Оставайтесь со своим сыном. Воспитывайте внучку.

Я молчу.

Таня сама поставить точку. А Герасимову я в любом случае скажу пару ласковых.

Этот урод мучил мою женщину. Ни за что. Просто потому что мог.

— Тань, — подаёт голос Герасимов. — Пожалуйста…

— Нет.

— Тань…

— Она сказала «нет», — отрезаю. — Значит «нет».

— Я не с тобой разговариваю! — огрызается Герасимов. — А со своей бывшей женой.

— Вот. Бывшей. Выйдем, Дмитрий. Поговорим.

— Димочка… — давится слюной Герасимова. — Танечка…

— Уходите, — отрубает Таня. — Вон.

Они подчиняются. Сначала мимо меня шаркает матушка Герасимова, а затем — он сам.

Оборачиваюсь к Тане.

— Я сейчас, — киваю. — Закончу одно дело и вернусь к тебе. Зайти в магазин?

— Не надо, — Таниных губ касается улыбка. — Просто приходи.

Надо видеть, с какой бессильной яростью на меня смотрит Герасимов. Словно это я украл у него жену, а не он сам вышвырнул её из своей жизни.

Герасимова с гордо поднятой головой уходит в сторону автобусной остановки, а он сам нервно протирает зеркало заднего вида своего «Хавейла».

— Ну, — бурчит. — Какое у тебя ко мне дело?

— Самое обыкновенное, — пожимаю плечами. — Исчезни из жизни Тани. Резко. Как понос.

— Оскорбления, — усмехается Герасимов. — Конечно. Удобно бить лежачего…

— Ты сам лёг, — отбрасываю эвфемизмы. — Уселся в лужу и радовался, что тебя допустили к телу. Тебе плевать. На Таню, на Аллу, на дочь, на мать. Ты обосрёшь любого, кто рискнёт не почесать твоё эго. Тебе стала неудобна жена — ты избавился от неё. Стала неудобна племянница — туда же. Затем последовала мать. Теперь — вторая жена. Интересно, после Таниного отказа, как быстро тебе станет неудобна дочь? Или уже стала, просто ты боишься, что тебя предадут анафеме, если ты бросишь ребёнка? Дай угадаю: родители Аллы предлагали тебе забрать малышку, но ты упёрся рогом, чтобы доказать им, какой Дима Герасимов крутой?

Он во все глаза смотрит на меня. Его ноздри раздуваются. Как бы удар не хватил.

Бедная девочка: мать сумасшедшая, отец — эгоцентрик.

— Ты ничего обо мне не знаешь! — восклицает Герасимов. — Я люблю свою дочь. Меня предали. Я ошибся. А Таня…

— Таня не твоя, — повторяю. — Она — не вещь. Она — человек. Прекрасный, любимый. И я, чёрт возьми, сделаю её счастливой.

Да, метаю бисер перед свиньёй. Но только так, открытым текстом, Герасимов поймёт, что ему тут не рады.

— Ты не понимаешь, — хрипит вдруг. — Я надеялся на Таню. Она всегда была так добра…

— Вы сели ей на шею, — качаю головой. — И она не выдержала. Всё. Больше такого не будет. Лавочка закрылась.

— И что мне теперь делать? — Герасимов растерянно смотрит на меня. — Кто будет сидеть с моей дочкой?

— Ты, — отвечаю просто. — Она твоя дочь. Ты ждал её. Так позаботься о ней, раз на данный момент она осталась без матери.

Разворачиваюсь и ухожу, оставляя Герасимова наедине с новой для него информацией.

Подхожу к подъезду, как вдруг замечаю знакомую фигуру на скамейке.

Что ж, к этому разговору я тоже готов.

— Здравствуйте, Мария Алексеевна, — подхожу к Таниной матери. — Всё в порядке?

— Не совсем, — она поднимает на меня взгляд таких же голубых, как у её дочери, глаз. — Всеволод, я беспокоюсь. За Таню.

Я знал, что Мария Алексеевна скажет это. Видел по её взгляду.

— Вам не о чем волноваться, — присаживаюсь рядом. — Я люблю Таню. И я — не Дима Герасимов. Моя сестра и её дети — мои родственники. И я никоим образом не собираюсь вешать на Таню заботу о них. Клянусь вам. Памятью моих родителей.

Говорю, как на духу. Потому что это — правда.

Я люблю Таню. С первого взгляда. И сделаю всё, чтобы она была счастлива.

Мария Алексеевна долго смотрит на меня.

— Спасибо, Сева, — кивает наконец. — Спасибо тебе.

Киваю.

Мария Алексеевна поднимается, и мы вместе заходим в подъезд.

Таня встречает нас удивительно спокойная. Она не плакала, но я чувствую, как бьётся её сердце.

— Пойдём? — зову. — Прокатимся.

В кармане у меня — коробочка. Алая, бархатная. С кольцом.

Я купил его ещё на прошлой неделе. Хотел сделать предложение на даче у Толика, но решил, что это — слишком личное.

Мы едем по зимнему вечернему городу. Новогодняя иллюминация радует глаз.

Таня молчит. Глядит в окно. А когда мы останавливаемся на светофоре, произносит:

— Это мать Димы спровоцировала у меня выкидыш. — И добавляет: — Мне больно. Но не так, как раньше.

— Почему?

Сердце ёкает. Я знаю, что ответит Таня. Вижу по её глазам. Чувствовал все эти дни, но молчал. Не давил. Потому что понимаю, что это значит для моей любимой.

Таня смотрит мне в глаза. И улыбается. Тихо произносит:

— Сева, я беременна.

В её глазах — неверие. И капля страха. Обрадоваться. Разрешить себе ждать. Быть счастливой. Потому что однажды её уже ранили.

Любимая пережила сильную травму — потерю ребёнка в середине беременности.

Я помню, как было у Олеси, когда врачи сказали, что нужно срочно делать внутриутробную операцию, иначе дети погибнут. Но и операция не даёт гарантий. А сроки у Тани и Олеси были почти одинаковыми.

Это страшно. Ведь я не эмоциональный инвалид, как Герасимов, которому на новорождённую-то дочь плевать, а уж на нерождённого сына — тем более.

— Таня, — сворачиваю на обочину и останавливаюсь. — Я понимаю.

— Это была Римма, — продолжает любимая. — Тогда, тринадцать лет назад. Это она подмешала мне травы. Для выкидыша. — Таня сглатывает и смотрит в окно. — И знаешь… мне больно. Но и легко. Да. Я не виновата. Сева, я все эти годы винила себя. Что не смогла. Не удержала. Оказалась слабой. Ждала, когда Дима созреет для ребёнка. А сейчас я понимаю: моей вины тут нет. То, что случилось — дело рук недалёкой женщины, которая была уверена, что делает для своего родненького сыночка всё. Я не оправдываю её. Но понимаю, чем она руководствовалась. И я не хочу, чтобы эти люди ещё хоть раз оказались рядом со мной.

— Этого не будет, — произношу уверенно. — Ни один Герасимов не подойдёт к тебе. Я никому не позволю докучать матери своего ребёнка. Своей любимой женщине. Своей жене.

Я достаю из кармана коробочку и открываю её.

Да, здесь.

Да, сейчас.

Потому что тянуть нет смысла.

Таня беременна. От меня.

Это — наш ребёнок. И только наш.

Таня глядит на кольцо, тускло поблёскивающее в электрическом свете. Поднимает на меня взгляд своих прекрасных глаз и просто отвечает:

— Да.

Я привлекаю Таню к себе. Глажу по волосам. Опускаю ладонь ей на живот. Защищаю. Оберегаю. Как поклялся.

— Люблю тебя, — произношу тихо и целую любимую.