РОМАН. 58 глава

Увидев Марину Максимовну, я направляюсь к ней, но на половине дороги притормаживаю, замечая, что она не одна. С ней рядом стоит Иннокентий Иванович, и они о чем-то разговаривают.

Я останавливаюсь немного в стороне, время от времени бросая взгляды, чтобы подойти, как только они закончат.

Понимаю, что разговор неприятный: у Марины Максимовны между бровями – вертикальная морщинка, полная тревоги. Да и голос – издалека слышу, – немного подрагивает.

Я сразу догадываюсь, о чем они говорят.

Марина Максимовна еще в конце мая призналась мне, что это Иннокентий Иванович отправил тогда фотографии Виталия Сергеевича и Алины Игоревны попечительскому совету...

– Надо его уволить, – сказал я сразу.

– Не надо, – попросила она. – Он в этой школе десять лет преподает, ему будет сложно устроиться куда-то с нуля...

– Но он нарушил школьный устав... не говоря уж о том, что он и административный кодекс нарушил, и личные границы других людей...

– Знаю, – кивнула она. – Но я хочу попробовать быть к нему милосердной. Я поговорю с ним, и надеюсь, он больше никогда не будет так делать...

– Надеюсь, – я пожал плечами.

Да, я – директор, но она на тот момент уже почти что была полноправным владельцем школы, и ее мнение имело вес.

Я решил, что если Иннокентий Иванович впредь будет вести себя хорошо – как и все десять лет работы до этого, – то можно простить его и не увольнять за один-единственный проступок... к тому же, обусловленный чувствами.

Вот только в мае Марина Максимовна, кажется, так с ним и не поговорила.

Летом тоже.

И только теперь, первого сентября, решилась.

Да, пора бы.

И она говорит, причем весьма решительно, хотя Иннокентию Ивановичу и не нравится этот разговор.

– Я понимаю, какими были ваши мотивы, но не принимаю этого. Я считаю, что это было ужасно...

– Но вы ведь на тот момент уже знали про измены! – возмущается он. – Я лишь помог вам избавиться от мужа-предателя!

– Вы вмешались в чужую личную жизнь, чтобы получить пользу лично для себя. И это непростительно. Я хочу, чтобы отношения между нами снова были исключительно профессиональными... особенно если вы хотите остаться работать в этой школе.

– Марина Максимовна, вы меня обижаете! – сердится Иннокентий Иванович, и его пальцы неожиданно сжимаются на локте Марины Максимовны. Я напрягаюсь и подбираюсь, готовый подскочить к ним... А уж когда женщина от неожиданности вскрикивает, и вовсе не выдерживаю. В три шага оказываюсь рядом:

– Отпустите ее немедленно!

Марина Максимовна и Иннокентий Иванович одновременно вздрагивают.

Он отпускает ее, а она говорит:

– О, Роман Валерьевич! Здравствуйте! Как я рада вас видеть! Ничего страшного, все в порядке...

– Ничего не в порядке, – я качаю головой, а потом поворачиваюсь к Иннокентию Ивановичу: – Зайдите в мой кабинет через час.

– Ладно, – буркает наш учитель информатики и, смущенный, скрывается за какой-то дверью.

Я же обращаюсь к Марине Максимовне:

– С вами все нормально?!

– Да, не переживайте, – улыбается она.

Видно, что она даже виноватой себя немного чувствует.

Но это зря: виноват здесь только Иннокентий Иванович, и если раньше я поддавался на уговоры, то теперь не поддамся и уволю его.

Он в полной мере заслужил это.

Марину Максимовну я не видел два месяца – в июне мы еще все-таки встречались в школе, потому что шли экзамены, а в самом начале июля были выпускные, – и за это время она, кажется, стала еще краше.

Многолетний предательский брак позади, она свободна.

Теперь еще и на пятьдесят процентов владелец школы.

Но сути, она теперь – мой босс.

И меня это, с одной стороны, радует, потому что она – очень внимательный, чуткий, мудрый руководитель.

А с другой стороны... я переживаю, что это помешает нашим отношениям... отношениям, которых пока нет, но о которых я мечтаю.

О том, что Марина Максимовна нравится мне, я понял буквально с первой встречи.

Но о том, что я испытываю к ней чувства, я очень долго не признавался даже сам себе... говорил про себя: она просто хороший друг, просто прекрасная коллега, просто замечательный преподаватель...

Но когда она пригласила меня в театр, а я ее – в ресторан, все стало слишком очевидно для меня.

Я влюбился... и еще три месяца боролся с этим.

Думал, за июль-август остыну.

Но я не остыл.

И теперь, кажется, должен признаться ей в этом.

Чтобы все было честно: пан или пропал.

И если она решит, что это неправильно, непрофессионально – я и сам думал так поначалу! – то я оставлю ее.

Но если она ответит взаимностью...

– Нам пора на торжественную линейку, – говорит Марина Максимовна.

– Да, но... я хотел бы поговорить с вами наедине, – прошу я, потому что знаю: если не решусь сейчас – не решусь никогда.

Не потому, что стыжусь своих чувств, а потому, что боюсь ее отказа... словно я мальчишка, а не взрослый мужчина, которому пятьдесят пять лет, у которого за плечами брак и есть взрослая дочь...

– Да, конечно, – она кивает, и мы идем в мой кабинет, который совсем недалеко. Там нас никто не увидит и не услышит.

– Марина Максимовна, заранее прошу прощения за свои слова... знаю, вы пережили непростой период своей жизни, и вы все еще справляетесь с последствиями и учитесь жить заново... и возможно, вам совершенно это сейчас не нужно, но я... я понял, что мои чувства к вам – это не только уважение как к коллеге, подчиненной, а теперь и начальнику, это не только благодарность за помощь лично мне и всей школе, это не только симпатия к хорошему, интересному, яркому человеку... вы нравитесь мне как женщина.

Мой голос дрожит, а Марина Максимовна смотрит на меня во все глаза и молчит, и я продолжаю:

– Мне было очень трудно не считать тот поход в ресторан свиданием. И мне было очень трудно не пригласить вас куда-то снова. Я сопротивлялся, считая, что это неправильно, непрофессионально... но потом понял: жизнь одна, и мы имеем право прожить ее так, как нам хочется. Мы имеем право любить и быть любимыми. И если этим отношениям суждено быть – то я хочу попробовать.