Глава 25

Мороженое таяло в вафельном рожке, капало Мите на пальцы, но он даже не замечал. Сидел на лавочке, болтал ногами и молчал. Это было странно. Обычно младший трещал без умолку – про школу, про шахматы, про новый мультик, про то, почему у голубей такие смешные головы. А теперь он просто молчал, глядя куда-то в сторону центральной аллеи. Туда, где пару минут назад скрылся Витя со своей спутницей.

– Мам, – сказал он наконец, и голос у него был какой-то слишком тихий. – А почему папа с нами не поздоровался?

Я вздохнула, лихорадочно подбирая слова. Макар бросил на меня быстрый взгляд – он-то уже всё понял, мой старший, мой слишком рано повзрослевший мальчик.

– Папа был занят, – сказала я осторожно. – Он… разговаривал с той девушкой. Наверное, не заметил нас.

– Он заметил, – Митя нахмурился. – Я видел. Он посмотрел прямо на меня. А потом отвернулся. Почему он отвернулся?

Я закрыла глаза на секунду. Господи, как объяснить семилетнему ребёнку то, что я сама до конца не понимала? Как рассказать, что его отец – не герой из сказки, а обычный человек, который запутался, наделал ошибок и теперь, кажется, стыдился смотреть в глаза собственным детям?

– Митюш, – я присела перед ним на корточки, поставив свой стаканчик на лавочку, – папа… мы с папой сейчас живём отдельно. Ты знаешь.

– Но я хочу к папе! – его нижняя губа задрожала. – Мы уже сто лет не играли в футбол! Он обещал, что в эти выходные мы пойдём на стадион! Он обещал!

– Митя…

– Ты всё время говоришь «потом»! – он вскочил с лавочки, и мороженое шлёпнулось на асфальт белой лужицей. – Я хочу к папе сейчас! Почему мы живём у бабушки? Почему папа живёт отдельно? Почему он гуляет с какой-то чужой тётей, а не с нами?

– Тише, тише, – я попыталась взять его за плечи, но он вывернулся. – Митя, послушай…

– Я не хочу слушать!

– Мы не сможем увидеть папу какое-то время, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Возможно, долго. Так бывает, когда взрослые…

Я не договорила. Митя смотрел на меня огромными глазами и в них медленно, как вода в переполненной чаше, поднимались слёзы. Он всё понял. Не детали, не причины, не взрослые сложности. Он понял главное: папы не будет. Ни завтра, ни в выходные, ни, может быть, никогда – так, как было раньше.

– Я хочу к папе! – закричал он вдруг так громко, что женщина с коляской обернулась. – Я хочу-у-у!

И разрыдался. В голос, взахлёб, всем своим маленьким телом. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с шоколадом, плечи тряслись, и он стоял посреди парковой аллеи – маленький, несчастный, ничего не понимающий мальчик, у которого только что рухнул его детский мир.

Люди начали оборачиваться. Молодая пара на соседней лавочке зашепталась, старушка с собачкой покачала головой, мужчина в деловом костюме замедлил шаг, окинув меня оценивающим взглядом. Я физически чувствовала их взгляды – любопытные, осуждающие, жалостливые. Мать не может успокоить ребёнка. Что за семья? Что за воспитание?

– Митя, пожалуйста, – я снова потянулась к нему, уже отчаянно. – Солнышко, давай поговорим спокойно. Давай…

– Не-е-ет! – он рванулся и вдруг – прежде чем я успела среагировать – бросился бежать.

Просто сорвался с места и понёсся по аллее. Его маленькие ноги в ярких кроссовках мелькали с удивительной, невозможной скоростью. Я на секунду замерла, не веря своим глазам.

– Митя! – крикнула я и бросилась следом.

– Мам! – голос Макара догнал меня, полный тревоги.

Я бежала, лавируя между прохожими. Сумка била по боку, туфли скользили по гравию, сердце колотилось где-то в горле. Впереди, метрах в тридцати, мелькала синяя футболка Мити. Он сворачивал к пруду.

– Митя, остановись! – закричала я, и в моём голосе было столько ужаса, что прохожие начали расступаться.

Но он не останавливался. Детские ноги – удивительно быстрые, когда ребёнок бежит от того, чего не может понять.