Эпизод тринадцатый: Тяжелая практика.
Эпизод тринадцатый: Тяжелая практика.
Табу, да?
Еще и ночи нет, я у подъезда Филатовых.
Не сволочь же. Семью всегда чту. Яна вообще выше всех ставлю. Но в вопросах А.Г.Н.И.И. я не то что роду – сам себе не принадлежу. Какая ирония, скажете вы: шел к Филатовой когда-то ради брата, а теперь при его прямом запрете от нее отъебаться не способен. И я соглашусь. Нихуевая ирония.
А что делать? Я не в курсе.
Глушу мотор, упираю ноги в асфальт и подаюсь корпусом назад, чтобы вздернуть мотоцикл на подножку. Собирая внимание всего двора, снимаю шлем.
– Смотри-ка, здоровенный какой…
– У-у… Богатырь…
– Красавец… Где мои восемнадцать лет!
– Бычок, как бычок…
– Спортсмен…
– Нарисовался-то…
– Интересно, к кому?
– Ой, слышали, Лукьянов-то опять к этой своей шалаве из четвертой парадной захаживает… Ростик, перестань гатить мячом! Или вон – матери, которая тебя в такую жару из дома выперла, под окнами иди и гахкай! У меня сейчас разорвется голова! Второй день давление шкалит!
– Да ты что??? Не может быть! Он же перед Машкой на коленях ползал! Божился, что не повторится! Ростик, перестань!
– Тьфу! Виленовна, ты как сегодняшняя! Вчера божился – сегодня опять за старое. Мужик, что с него взять?.. Вопрос риторический.
– Куда ночь, туда и он. Девочка, уведи ты своего пса! Он же гавкает!
– Не говори… Нашел себе Шахерезаду! Ро-о-остик!
– А зад-то у нее не ахти! Худющая!
– Да и Лукьянов, поди, не султан!
– Ой, и обсуждать нечего! Тьфу! Утром на Привоз моталась, такие абрикосы за три копейки урвала – обзавидуетесь!
– Какие абрикосы??? Где ты их нашла? Гнилье, поди…
– Ой-й… Натура у тебя – гнилье, Лариса! Нет чтобы порадоваться за человека!
– Да я радуюсь!
– Радуешься, когда у других плохо!
– Сейчас не выдумывай, ладно? Просто тяготею к справедливости!
Закрепляю шлем и двигаю прямиком к лавкам. Бабки тут же обнуляют разговор. Настроившись на сбор новых данных, пялятся абсолютно в упор.
Я, понятное дело, особо не парюсь. Устраивая показуху, на ходу подкидываю в воздух ключи, легко ловлю и с улыбкой пихаю в карман.
– День добрый, – здороваюсь и на уверенном прохожу к парадной.
– Добрый, коль не шутите… А вы к кому?
Цепляюсь за трубу, подтягиваюсь.
– Ах ты ж, бандюган! Куда полез?
– Да он же нам газовую трубу оторвет!
– Ну-ка назад!
– Назад! Немедленно!
Под резкие вопли взлетаю на козырек подъезда.
– Ты глянь, совсем с ума посходили! Среди белого дня че творится!
Два шага, и я тянусь выше – к ограждению балкона. Еще рывок, и перемахиваю, приземляясь под рядами шлепающего мокрым по морде белья.
– Ах… Девоньки, это же квартира Филатовых! Он к ним высадился! К их девкам!
– Срамота!
– Я звоню участковому!
– Звони, Виленовна! А мы с Богуславовной уже поднимаемся к Филатовым… Ты его запомнила???
– Да вроде как…
– Я запомнила! Идем скорей! Надо это пресечь!
– Кто, если не мы…
Дверь настежь, хотя в переписке вражина, забоявшись пропиздов, заявила, чтобы даже не вздумал к ней приходить. Смахиваю занавеску и… столбенею, обнаружив Немезиду в позе догги.
Е-е-е-е-е-еб ее, на хуй… Е-е-е-е-е-еб…
Я не шучу.
Она на полу в коленно-локтевой. Задом ко мне. В лосинах, которые то ли пошиты не так, то ли не из той ткани… То ли с цветом какая-то херня – в определенных точках он темнее… То ли все вместе и все так… В критическом положении эти блядские лосины сдают все анатомические особенности машины для убийств под кодовым названием А.Г.Н.И.Я. Хищные изгибы, беспощадные формы, вопиющие выемки, стратегические припухлости и толчковые впадинки – полностью все. Швов вокруг немерено. Вероятно, именно они, вжимаясь в плоть, большую часть подробностей и подсвечивают. Филигранный расчет производителя. Браво.
Нет, блядь. Нет. Не браво.
С-с-сука…
Все это… Это, бля… Это…
Это А.Х.Т.У.Н.Г., господа.
В башку так бьет, что слышится звон и ощущается мгновенное помутнение. Защита снята. Дальше беспрепятственно прилетает в солнечное сплетение – да так, что аж воздух ловлю. А после – с нарастающей силой в пах, раздувая и без того проблемную хуевину до рекордных размеров. И, наконец, сердце – инфаркт миокарда, тридцать шесть рубцов, никакой корвалол не восстановит, хоть непосредственно в нем отмачивай.
– Х-х-х-х-х-х-х, – на глубоком шумном вдохе фатум Агния плавно проваливает поясницу и синхронно с этим вздергивает повыше попку, раскрывается шире и пружинисто толкается назад. Давит до тех пор, пока не касается ягодицами вывернутых во внешние стороны пяток. Все норм. Норм, блядь. Просто бушующий в моем теле огонь уверенно точится вверх, прокапчивает остатки разума и мигрирует дымом сквозь кости и кожу в открытое пространство. Филатова застывает, а с ней и мой конченый организм. Изуродованное рубцами сердце, в том числе. Все системы. Только член пульсирует так, что кажется, весь ресурс на себя взял – вот-вот разорвется от натуги. Сука-а-а… – Ха-а-а-а, – на столь же громком, одуряюще протяжном выдохе моя чертова погибель возвращается в исходное положение, медленно поднимается с локтей на ладони, округляет спину, прячет голову между рук и, зажимая бедра, замирает. – Мм-мм-м… – выпускает с кайфом на паузе.
И снова в самый жесткий режим практики уходит – прогибается, заставляя меня задыхаться и всячески сражаться за жизнь.
Я пытаюсь увести взгляд, загнать его куда подальше, под самый потолок, блядь… Почти справляюсь. Но глазные яблоки в какой-то момент так разбалтывает, что фокус разваливается на несколько бесполезных лучей. И я, покружив, как боинг во время крушения, один хер, падаю к цели. Там, где ткань как бы натягивается над заветным углублением, все и сходится воедино. Внимательно смотрю. На уровне неуловимого принимаю сигналы. Сигналы, на которых к хуям ломается характер. Воздействуют же, как тяжелая доза запрещенки: сразу в кровь, а с ней – в корень. Все прочие органы, внешние и внутренние, пережив крайне агрессивные реакции, смещаются, превращая меня в какого-то перекошенного Франкенштейна.
Если бы была возможность – Новый год там, или ДР – я, скептик, загадал бы выстоять.
Но так как по факту июль, день, и даже звезды не падают, остается верить накопленному.
Благо трезв.
Сука, надо было еще пожрать для надежности.
Что ж…
– Ты без трусов? – хриплю с просвистами.
Где-то в дыхательных путях, стопудово, есть дыры – из-за них на вдохах теряется кислород, и на выдохах прокрадываются лишние звуки.
Обозначаю свое присутствие, а Филатова даже не дергается. Продолжает исполнять, причем с той же размеренностью. Вижу в ее ушах наушники, конечно – не совсем же перекосило. Улавливаю летящий из них вовне минорный шорох. Но предположение, что она меня не слышит, отметаю сразу. Потому как не успевает мой вопрос стихнуть, на открытых участках кожи Немезиды выступают с вольной программой мурашки.
Ловлю их по блютузу, блядь. Контрабандными партиями. Одну за другой. И покрываюсь той же ударной сеткой с головы до ног.
Жаль, она ни хрена не защитная.
Льется ведь между продыхами и убойный голос:
– Эти легинсы не предполагают наличие белья.
– Пиздец, блядь… – роняю я рвано.
Ступаю за порог и приторможенно, как завороженный, приседаю перед крупом Немезиды на корты.
Теперь она еще ближе, и в моем рту собирается столько слюны, что приходится пальцами с раскатанных в лепехи губищ подтирать. Сглатываю, но даже это действие ощущается странно. Я как будто давлюсь – в гортани что-то застревает, она тупо деформируется и в потугах силится вытолкнуть пропихиваемое обратно. А так как физически, кроме слюны, ничего и нет, стартуют сраные судороги. Аж слезы проступают, но кое-как все же с этими дебильными рефлексами справляюсь.
– Зачем ты пришел? – интересуется Филатова пофигистически, чисто между делом. Продолжает ведь заниматься. Хоть бы хны, блядь. – Мама дома. В любую минуту может войти, – тут ее голос сбивается, и меня при подмене понятий кроет новой волной жара. – Дверь запретили закрывать…
– Это йога? – толкаю задушенно, не снимая прицела с выдающейся филейной части А.Г.Н.И.И.
Ньютон, в конце концов, доходчиво все объяснил: чем выше масса тела, тем больше сила притяжения. Кто я такой, чтобы опровергать? Тащусь от этой задницы.
– Почти. Зачем ты пришел?
– Почему почти?
– Потому что я комбинирую… – говорит Агния, уходя в прогиб настолько, чтобы, не коснувшись грудью пола, скользнуть над полом практически до лежачего положения. – Зачем ты пришел?
С физикой все ясно. А с физиологией? Она никак не предусматривает подобного, но мое долбаное сердце мечется по всему телу – из угла в угол, отбиваясь от стен и швыряясь в обратную сторону. Скорость растет. Доходит до того предела, который уже не способен фиксировать человек.
– Затем, – засаживаю грубо, чтобы хоть как-то негостеприимную сучку заткнуть.
Она тормозит свое чертово занятие, ведет головой в сторону и настороженно ловит выданную мной волну. А после… Нет, не сворачивает все. Выгнувшись, отрывает одно колено от пола и принимается делать махи в сторону. Вся Филатова – сплошная пытка. А эта поза, с демонстрацией того места, у которого я, зафиксировав ее ногу в воздухе, мог бы отлично уместиться – уже конкретный перебор. Перехватываю эту самую ногу и стискиваю. Но сам, ясен хер, не прижимаюсь. Не бухой же. Еще немного ума в запасе имеется. Да и… Чертова Немезида! Она лягается, прям как лошадь. Даже круче. МС же. Лупит и в бок, и в грудачину, и в бедро. Чтобы справиться, приходится поймать за стянутые в хвост волосы. Дергаю назад, вынуждая запрокинуть голову и замереть.
– Чего ты добиваешься, постоянно провоцируя меня? – гаркаю глухо.
Но и тут она обходит.
– Твоего проигрыша!
Неоправданно легко подается и буквально влетает своей блядской задницей мне в пах.
– Ы-ы… – рыкаю из глубин, прикусывая на крайней ноте язык. И тут же, пытаясь вытолкнуть застрявший где-то между грудью и глоткой воздух, затягиваю ломаный мычащий стон: – У-у-мм-м-м…
В глазах темнеет. Вот прям черная пелена. И звуки все через толщу, с пульсацией и долбаным эхом. Ориентируясь исключительно на инстинкты, бросаю ногу и волосы и резко зажимаю всю ее руками. Вроде напрямую не прикасаюсь – правой пятерней левое предплечье перехватываю и затягиваю до нуля. Но контакта предостаточно, чтобы у меня с хлопками вынесло, на хрен, пробки.
– Перестань ерзать, – практически рявкаю.
А ей хоть бы что!
Продолжает изворачиваться, натирая меня до такого состояния, что перед глазами, в той самой темноте, возникают белые мухи. Я бы мог, конечно, стиснуть сильнее, но желания причинить боль нет. Несмотря на то, что она мне затылком заряжает сначала в подбородок, потом – в нос.
– Уймись!
– Не смей мне приказывать!
– Ночью тебе вроде как нравилось…
Из-за этого напоминания еще сильнее бесится. Рычит от злости и начинает биться, чтобы развернуться. Даю ей такую возможность. Ушлая же, будто шило в заднице. Хотя, блядь, какое, на хуй, шило? У нее там атомная станция. Осторожно вывести из строя шансов нет. Пусть перекипит.
– Мне? Нравилось? Еще не протрезвел, что ли?
Первый ее взгляд снимает с меня верхний слой кожи. Второй – прожигает до глубинных тканей. А потом она теряется. Я прям вижу потерю равновесия, жуткий страх, резвую панику… Превозмогая последнюю, Немезида кидается в лобовую. Я сохраняю неподвижность, даже когда она, открывая рот, вгрызается мне в губы зубами. И она, напрочь потерявшись, застывает, так и не дожав челюсти до реальных повреждений. Оставаясь в этой сцепке, окидываю ее хмурым взглядом, явственно ощущая выравнивающее общий эмоциональный фон превосходство – даже если она лютая пантера, я зверь помощнее. Оба это осознаем. Принимаем. Я прикрываю веки и на правах сильного спокойно подаюсь ближе. Агния разжимает зубы, прячет их, но далеко не ускользает. Дышит в ожидании, пока я влегкую трусь о ее губы своими, а потом без всякой дерзости, выводя из строя часть моей выдержки, вполне ласково чмокает своими мягкими, сочными.
До потери пульса, блядь.
Но я не двигаюсь. Задерживаю контакт, даже когда слышу тихий смех Немезиды. В нем нет издевки и желания задеть. Он теплый, очень похож на счастливый. Все нервы от него дрожат, как стекло, которое вот-вот разлетится, и, тем не менее, каким-то чудом остается целым.
– Ян запретил нам воевать, – говорю, не открывая глаз.
Обнимаю чуть крепче. Она не сопротивляется. Льнет по встречке, еще раз чмокает и, собирая экстремальное количество мурах, ведет ладонями по стоящим дыбом у меня на голове волосам.
– И что теперь? – выдыхает едва слышно. – М?
– Придется менять формат.
– Мм-м… Давай поменяем.
– Я понял сейчас.
– Что именно?
Незаметно падаем в шепот.
– Что чувствую, когда слышу твой голос.
– И что же?..
– У меня кончает душа.
– Мм-м… Наверное, с моей на твой голос случается то же.
Из коридора летит шум, но нам уже похрен. Сходимся губами и полноценно, без спешки и какой-либо жести, с трясучим жаром плотно и липко целуемся. Медово, блядь. До передоза.
– Повтори… – шуршит Филатова где-то между горячим и сладким.
– Что?
– Про голос…
– Когда я слышу твой голос, у меня кончает душа, – проталкиваю пьяно, фактически не отрываясь от ее губ.
Смакую как дурной. Жадно. В затяг.
Так увлечено, что разомкнуться удается, лишь когда распахивается дверь.
Подбирая сорванное дыхание и слюни, вскидываю взгляд.
В проеме охреневшая мать.
Бабок нет, и на том спасибо.