Эпизод сорок четвертый: Прощание.

Я сказал ей. Сказал. Запрет на хуй похерен.

Что чувствую теперь?

Я, блядь, дышу через дым. Втягиваю, выдыхаю и, сука, пытаюсь понять. Слизистые жжет, нутро забивает, сердце лупит, а по телу курсируют молнии. В некоторых узлах отчетливо бьются микроудары. Меня попеременно то рвет на волокна, то скручивает адский тремор.

Ок. Нет никакого ебаного смысла психовать. Ей похуй. Ей просто похуй. Надо это принять. Надо.

Растирая пальцами глазами, давлю больше, чем должен. Усиленно дышу.

Можно спросить. Че терять?

Типа: «А ты меня любишь?». Написать.

– Е-е-ебаный… – тяну на приходе лютого кринжа. Сиплый стон, которым я, сука, провожу себе вскрытие, заканчивается нервным, коротким и не менее рыхлым смехом. Рожу заливает жаром. – Че за жесть, нах...

Открываю глаза.

Концентрация внимания снова уходит на подсвеченные неоном полки. Цепляясь за бутылку крепкого ирландского виски, прикидываю, сколько бы грамм мне понадобилось, чтобы вырубить порядком измочаленную душу. Триста? Пол-литра? А сколько нужно, если на регулярную основу уйти? Так, чтобы какое-то время жить, не приходя в сознание? Прельщает дико.

Расчесывая висок и зудящую на перегреве бровь, ловлю рывками воздух.

От вибрации телефона так дергаюсь, что сердце выбивает. Гаснет, на хрен, все, а я двигаюсь. И проваливаюсь в глухое разочарование: сигнал не от Аги. Эмилия очередные зареванные фотки шлет.

Сука-а-а…

Резко пересобираюсь, когда в гараже появляется Илюха. Но он, один хуй, прозревает. Видимо, криво свежая склейка пошла.

– Че случилось? – спрашивает, всматриваясь в мое перекошенное табло.

А у меня край. Неперевариваемое уже под горлом. Понимаю, что хотя бы частично должен выплеснуть, иначе разорвет.

– У меня проблема. С Эмилией Ломоносовой, – едва это выдавливаю, заходит Ян. Блядь. Сердце сразу особый ритм берет. В режиме гребаного самоубийцы пашет. Поднимаю задницу, чтобы пожать старшему руку, и падаю обратно на диван. Ну и, ясен черт, теряю весь запас смелости, как только он занимает позицию напротив. Смотрит спокойно, без нажима, но я, учитывая то, что собираюсь рассказать, уже чувствую себя полным уродом. – Эм-м… Тут, короче, на днях неудобная ситуация произошла. Чисто случайно я ее выгулял в обход остальных.

– Ну ты и баран, – потерянно вздыхает Илья. И тут же с осуждением разжевывает: – В курсах же, что она тебя с сопливых лет любит. Куда лезешь? Хорошая девчонка. Зачем зря голову морочишь?

– Эм-м… – блею я реально, как баран. Отступать некуда, так я на месте топчусь. – Сам не знаю, как получилось. Но проблема не в этом.

– А в чем, блядь?

– Ну, туда-сюда… Она полезла ко мне в машине… И…

Брови Яныча ползут вверх, а меня промораживает.

– И? – подгоняет Илюха.

Я раскидываю на жестах – большим пальцем себе на рот указываю и, втягивая щеки, имитирую то самое действие, только бы не озвучивать. Типа так не настолько ущербно. Но при виде того, как старший убито прикрывает веки, понимаю, что надо идти до конца, не смягчая свою вину.

– Эмилия мне отсосала.

– Ты дебил?! – криком гасит Илья.

– Я не смог ее остановить.

Тут я сам себе противен, потому как выглядит, словно оправдываюсь. А я не оправдываюсь. Просто не знаю, как объяснить.

– Дебилище! А еще трепло голимое! Кто о таком, блядь, рассказывает?

– Ша, Илюха, – шарахает Ян внушительно. – Ему восемнадцать, – расставляет так, словно это оправдывает. – Пусть рассказывает. Лучше нам, чем каким-то ебанутым корешам.

– Соррян, конечно, – пыхтит Илья, не особо сбавляя напор. – Теперь она бегает за тобой?

– Написывает, – бормочу я, качая головой. За грудиной стискивает. Это не только вина, но и боль. Жаль ее. Как-никак, она реально хорошая девчонка. – Фотки зареванные шлет.

– И че? Как это, извините, исправлять? – раздувает Илюха. – Знаешь, блядь, что будет, если до отца дойдет? Ты, шароебище, на ней женишься! В восемнадцать, сука, лет!

Меня типает. От нервов аж коленями натрясываю.

– Я не хочу жениться. И дело не в возрасте. На Ломоносовой вообще никогда не хочу. Никогда.

– А на ком хочешь? На своей Филатовой? – подбивает Илья с издевкой.

Эта фамилия режет сильнее, чем «дебил».

«Я у тебя в голове, в сердце, под кожей!»

Да, так и есть. Филатова, как бы печально это ни было, стала смыслом моей жизни. Без нее уже ничего не хочу. На нее ориентируюсь. Под нее подстраиваюсь. Есть огромная, блядь, уверенность, что по-другому уже не будет. Я никогда не отойду.

И тем не менее…

– На хрен надо! Эта мне даже со штампом не даст, – выебываюсь я, еще не понимая, что можно реагировать как-то иначе, не защищая свои чувства.

Проблема же не в «даст?/не даст?». С ней в принципе все сложно.

– Какого ж ты беса атакуешь ее?! Провоцируешь, чтобы прибегала сюда!

С жестким содроганием перекидываю взгляд на Яна. Догоняю, что он понимает все, но еще пару ходов пытаюсь отмазываться. Падаю на самое дно, прежде чем принимаю себя и нахожу силы всплывать.

– Пора разгребать, – заключает Ян, когда у меня самого уже голос хрипнет огрызаться. – Сейчас пойдешь и извинишься перед Эмилией. Нормально извинишься, признавая свой косяк. Если будет плакать, не стой истуканом. По-братски пожалей. Не забудь объяснить, что ничего более к ней не чувствуешь, а член твой, пока бесхозный, своей паскудной жизнью живет. Даст Бог, она допрет, что с таким мудаком, как ты, ей счастья не будет.

Вняв напутствиям, я покидаю наш гараж и направляюсь к дому Ломоносовых. Дохожу быстрее, чем хотелось бы. За грудиной волной стоит протест, но я заставляю себя миновать ворота, преодолеть двор, в котором знаю все, вплоть до узора чертовой плитки, и, потрепав завилявшего хвостом Кита, с коротким стуком войти в дом. Оглядываясь, принимаю груз воспоминаний. Здесь мы смотрели с Милькой телик, играли в настолки, бесились с ее младшей сестрой, набивали живот стряпней ее матери, пиздили, хоть она и тряслась от страха, у ее отца сигары и украдкой, пусть целомудренно и чрезвычайно постно, но неоднократно целовались. Я нравился ее родителям. Конечно, они не думали, что спустя годы я дам их идеальной дочери в рот. А может, и думали, но типа после штампа. Я сам думал, да. Но до определенного момента. До момента, когда всем моим ебанутым существом завладела Филатова.

Пришла пора со всем этим прощаться. Прощаться навсегда.

Ловлю торопливые шаги вниз по лестнице, и сердце сжимается. Ладони, сука, потеют. На спину ложится бетонная плита.

– Привет! – пространство разрезает переполненный радостью крайне громкий для Эмилии эмоциональный выплеск.

Сама она, несмотря на припухшее и все еще весьма красное лицо, выглядит такой счастливой, что у меня сводит нутро. В ее глазах горит надежда, которую мне, сука, прямо сейчас придется затушить.

– Привет, – отзываюсь сдержанно. Чувствую себя палачом. Не могу, блядь, улыбнуться. В глазах жжет, когда на нее смотрю. – Надо поговорить.

Эм взволнованно сглатывает и кивает. Рыская по моему лицу взглядом, явно ищет что-то определенное. Знаю, что не найдет, и самому становится еще больнее. Я же на собственной шкуре перенес безответку. Как бы пафосно сейчас ни звучало, но это хуже смертельной болезни. У безответки нет конца.

– Давай поговорим, – шелестит Милька. – Где тебе будет удобно? На кухне или в гостиной? Я подам чай. Утром как раз испекла вкуснейшие пряники…

Где мне будет удобно, блядь… Мне.

Чувствую себя пиздец каким конченным, но конкретно сейчас на усилении вины раздражает эта уступчивость. Какого хера ей не объяснили, что всему, блядь, есть предел? Этими качествами я восхищался? Почему лишь сейчас понял, что подобное ненормально?

– Не нужен никакой чай, Эм. Я ненадолго, – давлю тихо. – Иди сюда, – взяв за руку, увлекаю к дивану. Ее ладонь ледяная, охвачена бесконечным тремором. На автомате сжимаю, чтобы все это унять, и слышу, как она всхлипывает. Едва садимся, не справившись, начинает плакать. За ребрами снова скручивает, аж горит. Но я смотрю ей в глаза и говорю: – Прости меня. То, что случилось в машине – мой косяк. Я не должен был этого допускать.

Милька тотчас срывается на еще более бурные рыдания.

– Тебе не понравилось? Я сделала неправильно? – этими, охваченными истерикой, вопросами бьет сильнее, чем я мог бы предположить. – Я научусь! Всему научусь, только не уходи, умоляю! Не бросай меня, Егор! Я так тебя люблю…

– Дело не в этом, – с трудом выталкиваю, чтобы остановить ее. Смотреть на нее еще сложнее. Кажется, что глаза изнутри точат какие-то черви. – Дело в том, что я тебя не люблю, Эм. Не в том плане, Эм. Мне жаль. Клянусь, мне пиздец как жаль. Ты правда хорошая. Самая лучшая, наверное. Но я не могу. Хотел бы, но, блядь, не могу.

Идти на рывок, чтобы обнять ее, нужды нет. Она сама ко мне бросается. Заливаясь горькими слезами, вжимается всем телом. Руки за спиной скрепляет так, словно боится, что прямо сейчас будут отрывать.

– Это из-за нее?.. Из-за Филатовой?..

Мне становится тотально херово. Все настолько очевидно?

Молчу, потому как не понимаю, что милосерднее: оставаться честным или врать. Пару секунд уходит, прежде чем осознаю, что с ложью, даже во благо, пора завязывать, иначе ни одному из нас не выплыть на исцеление.

– Да, Эм. Из-за нее.

Она отшатывается, но практически сразу же возвращается обратно. Склеившись со мной, еще громче рыдает. Разрывая мне сердце, буквально бьется в каких-то конвульсиях, прежде чем находит силы спросить:

– То есть… Все? Это конец?

– Да, Эм. Конец.

Какое-то время она просто плачет, делая мою футболку напрочь мокрой.

Потом рвано, в надрыве, частит:

– Я знала… После нее ты стал смотреть иначе… Ты стал другим…

– Прости. Правда, прости, – шепчу, собирая ее волосы, прочесывая дрожащими пальцами и неловко поглаживая. – Я сам не хотел. Не понял, как получилось. Не знал даже, что бывает так. Мы с ней ни хуя не подходим друг другу. Она мне даже не нравится. Но, блядь… Люблю. Тянет исключительно к ней, так что волю теряю. Прости.

– Она тебя не заслуживает…

– Ты тоже заслуживаешь лучше, чем я.

– Нет! Я хочу именно тебя! Ты лучше всех!

– Нет, Милька, не лучше. Лучший бы не допустил того, что произошло в машине. Блядь, пообещай мне сейчас, что будешь думать о себе. Угождать другому, когда самой плохо – не норм. Пообещай, что пересмотришь эту хуйню.

Она отстраняется. Вытирая руками лицо, полосует мне душу болезненным взглядом.

– Ты беспокоишься?.. Разве тебе не плевать, что со мной будет?

– Конечно, нет. Ты… – запинаюсь, не зная, как выразиться. – Ты не чужой человек. Всегда дорога будешь. Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, Эм. Чтобы ты была счастлива.

Она вздыхает и, кивая, шепчет:

– Я тоже, Егор… Хочу, чтобы ты был счастлив, если даже с ней… Мне больно, но я понимаю, что ты выбирал не умом… Что так бывает… И насильно мил не будешь… Я вот не представляю, чтобы сейчас кем-то могла тебя заменить… Даже кем-то очень хорошим… Наверное, в этом жестокость жизни, что даже у умных сердце цепляется не там, где надо, а где ему вздумается. Если человек врастает в тебя, сложно вырвать.

– Да, Эм… Но иногда приходится. Главное – думай о себе.

Она кивает и пронизывает меня почти сухим, переполненным сочувствием взглядом.

– Ты тоже, Егор. Ты тоже, – бормочет с заботой, которая, увы, снова перекрывает личные переживания. – Твоя Филатова – та еще сука.