Глава 60

Глеб

Млять, не понимаю от чего меня так колотит.

Набирая скорость на полупустой трассе выкуриваю третью за дорогу сигарету. Пока толкался по городу все, сука, пробки собрал. Долбанный центр. Всегда его любил, а сейчас почему-то стал раздражать. Куча машин, куча народу, вечный гомон, и светло даже ночью из-за херовой тучи неоновых подсветок на витринах и фонарей натыканных через каждый метр. Когда-то именно это меня привлекало, а сейчас бесит.

Хотя пробки бесили всегда. Просто раньше я не замечал их так сильно. А вот с тех пор как чуть ли не каждый день начал мотаться в жопу мира на Маршала Жукова это стало прямо капитальной проблемой.

Одно только радует – сегодня я этот забег в последний раз устраиваю.

Тянусь к карману за телефоном и смотрю на дисплей – не звонит. Я опаздываю уже на сорок минут, а она не звонит. И это тоже неимоверно раздражает.

Клянусь, эта женщина когда-нибудь меня доведёт. За тот месяц, что прошёл с тех пор, как стала известна моя причастность к её беременности она не звонила мне сама ни разу. Ни разу, мать твою!

Не знаю связано это с её патологической скромностью или с какими-то дебильными принципами, но меня это раздражает.

Хочу, чтобы позвонила. Чтобы хоть раз сказала, что ей нужна моя помощь или вот сейчас просто спросила бы какого чёрта я до сих пор не у неё в квартире.

Как идиот полный гипнотизирую телефон в течении нескольких секунд, после чего чертыхнувшись, набираю сам.

– Алло, – она берёт после третьего гудка.

– Ты готова? Все вещи собрала? – спрашиваю, выкидывая окурок за окно.

– Да… вроде да…

– Отлично. Я буду минут через двадцать. Съезжаю с КАДа. В пробке в центре долго простоял.

– Хорошо, – отвечает спустя несколько секунд молчания. – Может, я тогда, пока вы едете, коробки вниз спущу?

– Инна, ты… – хочется сказать дура, но я вовремя себя одёргиваю. – Ты в своём уме? С пузом будешь коробки таскать с пятого этажа? А чё не рояль? Давай тогда рояль сразу. Можем ещё тебя на подработку грузчиком устроить. У нас как раз соседи выезжать собрались. Поможешь им мебель в фургон погрузить.

– Прекратите иронизировать, Глеб Викторович, – даже не видя её лица я знаю, что она сейчас поджимает губы. Она всегда так делает когда злится. Это вообще её единственный способ проявления негативных эмоций. В отличие от меня. Вот я как раз за последние семь месяцев, прошедших с моего развода, их привык проявлять на полную катушку.

Вот и сейчас хочется. Охренительно хочется взорваться, потому что от её этого “Глеб Викторович” меня передёргивает. Перед глазами сразу встаёт картинка – Инна, я, двое наших детей. И этот чёртов “Глеб Викторович” в её исполнении.

Мама, Глеб Викторович, я – дибильная семья!

Не знаю, что нужно сделать, чтобы она наконец привыкла называть меня по имени.

– Я не иронизирую, Инна. Просто хочу, чтобы ты перестала нести чушь, – выдыхаю, устало потирая переносицу, и паркуюсь во дворе возле её дома.

Намеренно не стал говорить, что на самом деле уже по её улице еду. Хочу застать врасплох. Зачем? Наверно, потому что дебил. Но я хочу войти и увидеть удивление на её лице.

Стас всё-таки прав, у меня с Александровой крыша поехала капитально. Потому что я, мать твою, этот кадр во всех красках в своей голове смакую. Расширенные глаза. Чуть приоткрытые губы. Те самые, которыми она произносит “Глеб Викторович”. И это, млять, и бесит и заводит одновременно.

– У меня всего четыре коробки и они не тяжёлые. Во всяком случае две из них я точно могла бы вынести сама.

– Александрова, если ты только рыпнешься из квартиры, с этими чёртовыми коробками, клянусь, я тебя привяжу к кровати как только приедем к нам домой, – цежу сквозь зубы, залетая по лестнице на пятый этаж.

Млять, мне бы заткнуться. Она и так со скрежетом согласилась ко мне переехать, а ещё я тут со своим “привяжу к кровати”, которое ещё и звучит ко всему прочему двусмысленнее некуда.

– Знаете что, Глеб Викторович…

Вставляю ключ в замочную скважину, проворачиваю и рывком распахиваю дверь.

– Знаю, – одновременно говорю в трубку и смотрю на застывшую на пороге Инну с тем самым выражением лица, которое я ждал. – Пошёл в жопу, Глеб. Но ты этого не скажешь.

– Откуда у вас ключи? – переводит растерянный взгляд с телефона в своих руках на меня.

– У тебя.

– Что у меня?

– У тебя ключи, а не у вас. Инна, млять! – перехожу на повышенный тон, чувствуя как снова начинаю заводиться. – Сколько можно-то, ну? Ты меня перед детьми тоже так будешь называть? “Петя, Вася, если вы будете себя плохо вести, то я скажу Глебу Викторовичу и он вас накажет”.

– Нет.

– О, ну слава богу, это вселяет надежду.

– Я буду говорить: “Любочка, Юлечка, ведите себя хорошо, а то ваш папа Глеб Викторович вас накажет.”

– Странные имена для пацанов. В школе будут по шапке получать, – ухмыляюсь.

– Пацаны может и будут получать. А наши дочки с такими красивыми именами – нет.

– Что-то я не помню, чтобы на скрининге нам говорили пол детей. Или ты знаешь что-то чего не знаю я?

– Не говорили. Но я чувствую, что у нас будут девочки, – кладет ладонь на уже немного выпирающий живот и, опустив глаза, улыбается. – Так вы так и не сказали, откуда ключи?

Млять, от её этого “вы” меня просто передёргивает. Как если кто-то ногтем по стеклу бы шкрябал. Раньше как-то не обращал внимания. А в последнее время просто как красная тряпка для быка.

– У хозяйки квартиры взял дубликат, – отвечаю и, не разуваясь прохожу в единственную комнату в этой коморке. – Где там твои коробки? Поехали уже из этого клоповника.

Чувствую, что она у меня за спиной снова поджимает губы, но на слово “клоповник” никак не реагирует.

– Сейчас Глеб Викторович. Мне только скотчем их нужно заклеить. Я не успела.

– Чёрт, ты издеваешься что ли, Александрова, – развернувшись, выпаливаю. – Можно за месяц привыкнуть к тому, чтобы называть меня просто по имени или нет? Сколько тебе времени надо? Год? Десять лет? Двадцать?

– Во-первых, не за месяц, а за неделю. Вы только неделю назад начали настаивать на неофициальном обращении. А во-вторых, вы мою квартиру назвали клоповником, а я вас Глеб Викторович. Один - один.

Резко разворачивается и пока я не успел ничего ответить уходит на кухню за скотчем.

Ох ты ж посмотрите на неё. Александрова у нас оказывается мстительная личность. Усмехаюсь, садясь на край её бывшей кровати и смотрю на четыре сиротские коробки, стоящие рядом на полу.

Не преуменьшала значит. Вещей у неё действительно катастрофически мало. И почему-то этот факт меня напрягает.

Чёрт, у меня сегодня вообще настроение с самого утра какое-то взвинченное. Внутри всего колошматит, как нарика на отходянках.

Чтобы как-то отвлечься, рассматриваю содержимое коробок, которое по большей части состоит из одежды и книг.

– Почему так мало вещей? За двадцать пять лет результат как-то так себе, – поднимаю голову, на вернувшуюся в комнату Инну.

Такое ощущение, что она забрала не всё, а только небольшую часть. Эта мысль моментально заставляет напрячься. Не думает же она, что я позволю ей вернуться обратно в это жилище хоббита? Нихрена. Когда Александрова переступит порог моего дома, другой альтернативы у неё уже не будет.

“Слууушай, а как ты дальше трахаться собираешься, если ты мать своих детей к себе в квартиру перевозишь? Специальное помещение для этих нужд арендуешь? Или отелями обходиться будешь? А ей потом трахаться можно будет?”

В голове назойливой мухой звучат слова Стаса. Чёртов мудак. У меня тот разговор всю неделю из головы не вылезает. И ведь понимаю же, что нет, не буду я ничего арендовать.

Не потому что меня напрягает присутствие Инны в моей квартире, а потому что я банально не хочу ни с кем трахаться. С её появлением как отрезало, млять. Так что спать я ни с кем не планирую. И отчётливо ведь понимаю, что и ей не позволю. Ни сейчас, ни после родов. Потому что моя. Моя женщина. Мать моих детей.

“Тебя поэтому повело. Потому что она такая, какую ты всегда хотел. И как бы ты не сопротивлялся, мозги всё равно кроет.”

Чёрт… твою же мать!

– У меня не мало вещей, – голос Александровой возвращает в реальность. – Просто я не люблю захламлённость и не покупаю лишнего. Это удел барахольщиков. Глеб Викторович, я… хотела с вами поговорить… – начинает осторожно.

Млять, ну начинается. Моментально напрягаюсь, поднимая взгляд на мнущуюся в шаге от меня Инну. Стоит, теребит в руках скотч и губу кусает. И эта картина мне, чёрт возьми не нравится. Я уже предвкушаю как из её пухлого рта сейчас польётся какая-нибудь очередная чушь на счёт того, что она не хочет въезжать в мою квартиру и чтобы я просто снял ей жильё где-нибудь по-соседству.

– Инна, жить ты будешь со мной, это не обсуждается, – грубо отрезаю, вставая с дивана и делаю шаг ей навстречу.

– Во-первых, не с вами, а у вас, – поправляет, на удивление не отступая назад, как это обычно у неё бывает. – А во-вторых, я не об этом, я… об Оксане хотела поговорить.

– О какой нахрен Оксане? – выгибаю бровь.

– Ну… – снова начинает мяться и кусать губу. – О Севастьяновой Оксане, из айти отдела… вы её вчера уволили за то, что она…

– За то, что она оскорбила мою женщину, – договариваю вместо неё, начиная раздражаться. – Дальше что?

– Я не ваша женщина, Глеб Викторович!

Млять, мне этого Глеба Викторовича из неё хочется просто раз и навсегда выбить!

– Дальше что, Инна? – игнорирую последнюю реплику.

– Я хотела вам сказать… может не стоит так жёстко… Она вчера плакала в туалете… я слышала…

– И тебе её конечно стало жалко, – закатываю глаза.

– Да стало, – хмурится. – Глеб Викторович, ну пожалуйста. Уж я-то не понаслышке знаю, как сейчас тяжело найти работу…

– Она уволена, Инна, это вопрос решённый, – начинаю конкретно закипать. – И если ты ещё раз назовёшь меня Глебом Викторовичем, клянусь ты об этом пожалеешь.

– Почему вы такой жестокий?!

– А почему ты такая святая? Тебе нимб на череп не давит? Всё, Инна, разговор закрыт я сказал! – повышаю голос, начиная уже капитально злиться. – Если будешь людям спускать с рук такое обращение к себе, то об тебя всю жизнь все будут ноги вытирать, Инна. И жестокость тут не причём. Тебе всё понятно?

Тяжело дышит, снова поджимая пухлые губы.

– Всё, понятно, Глеб Викторович, – выпаливает, разворачиваясь ко мне спиной.

Ну всё, мать твою, сама напросилась. Она у меня этого Глеба Викторовича раз и навсегда забудет.

Хватаю Александрову за руку, и рывком дёрнув на себя, впиваюсь поцелуем в её искусанные губы.