Глава 29

Ангелина

Максим смотрит на меня так, как будто я заговорила на древнем санскрите. Голос Садулаева звучит как-то странно и надтреснуто, когда он осторожно задает вопрос:

— Какая ещё жена?

— Мирьям Юсупова, - презрительно фыркаю в ответ, яростно сверкая глазами.

Поизношу имя так, как будто это грязное ругательство, но в глубине души понимаю, что незнакомая мне чужая женщина здесь совершенно не при чём. Нет ее вины в том, что любимый предал меня и обманул. Только он нес ответственность передо мной и моими чувствами.

Золотистая, всегда смуглая кожа Максима в одно мгновение становится такой бледной, словно выбеленная стена. Он явно не ожидал, что я осведомлена настолько подробно. Максим инстинктивно крепче прижимает к себе спящую Еву. Он судорожно переводит дыхание. Сжимает челюсти так, что напрягаются мощные трапециевидные мышцы шеи.

— Ангелин...

Тон Максима заставляет поднять взгляд от жилистой шеи к темно-синим глазам. Почему голос Максима такой глухой и потерянный? Думал, я не узнаю о его подлости?

— Я все слышала, – облизываю припухшие губы, ощущая, как из глаз струятся крупные слёзы, — твой разговор с отцом… - и прижимаю дрожащую ладонь к губам, чтобы не разреветься.

Максим шумно втягивает воздух и прикрывает глаза. Длинные темные ресницы дрожат, и его лицо искажается, словно от физической боли. Когда он задаёт вопрос, я дёргаюсь от того, какие эмоции считываю в нем:

— Ты из-за этого сбежала?

Молча смотрю себе под ноги. Из-под темной подошвы светлых балеток торчит примятая ромашка. Белые лепестки кажутся такими тонкими и хрупкими - почти прозрачными. Раздавила…

— Скажи мне, – настойчивый хриплый баритон заполнят меня всю - «ОТ» и «ДО», – ты только из-за этого ушла от меня? Ангелина?

Просто киваю. Не могу и слова произнести. Душа испытывает приступ острой боли от всего, что случилось. От лживых клятв Максима, так опрометчиво данных в прошлом, от моих пустых эмоций и слабой воли…

- Моя душа поплатилась за откровения, - еле-еле разлепляю губы, чтобы ответить, - захлебнулась в тех плевках, которыми ее ты «наградил» за то, что была открыта и доверилась тебе, как никому прежде. Я бы никогда не смогла тебя делить с кем-то.

Поднимаю заплаканные, воспалённые глаза и улыбаюсь, но улыбка не затрагивает взгляда. Губы дрожат. Пелена слез застилает все, и я не вижу лица Максима. Передо мной лишь образ уничтоженной ромашки.

- А ты раздавил меня. Я тогда умерла.

Вот и все. Я сказала это. Почему же не ощущаю облегчения?! Почему по-прежнему сохранилось стойкое чувство собственного бессилия? Ведь я победила! Только вот почему-то самой сладкой победе сопутствует все та же резкая боль, как при проигрыше год назад.

Срываюсь с места и бегу назад, не глядя под ноги и не разбирая дороги.

Бегу от Максима. От боли. От самой себя.

Лишь только оказавшись в спальне, падаю на пушистое бежевое покрывало, которым застелена кровать. Все тело сотрясают такие громкие рыдания, что мне кажется, еще чуть-чуть и я умру. До боли сжимаю руки в кулаки, чтобы эта проклятое ощущение ушло из сердца в ладонь. Прижимаю с силой лицо к подушке.

Нехватка кислорода нещадно жжет легкие. Внутри словно огонь бушует, но эта боль ни идет ни в какое сравнение с душевной. Я так убиваюсь, что не слышу ничего вокруг. Поэтому, не сразу чувствую, как меня приподнимают с постели крепкие мужские руки. Спустя мгновение оказываюсь прижатой к мощной горячей груди, в которой грохочет, словно отбойный молоток, сердце. Я рыдаю еще горше и неразборчиво что-то выкрикиваю.

- Тсс, маленькая. Тихо, – моих смеженных век касаются твердые, но поразительно нежные губы. – Черт! Малыш…

Продолжая реветь, крепко обхватываю руками мощную шею Максима и прижимаюсь к нему так сильно и плотно, что между нашими телами не остается ни единого просвета. Парадокс. Ищу защиту и поддержку у того, кто, казалось бы, причинил мне боль, нанес такой страшный удар. Широкая ладонь проходится по моим торчащим острым лопаткам, а затем по разметавшимся волосам.

Максим зажимает их в кулаке и подносит к носу, а затем целует светлые блестящие пряди.

Замираю от этого странного жеста и даже перестаю рыдать. В тишине спальни лишь раздаются мои жалобные всхлипы.

- Ты сказала, - нарушает тишину Максим, открывая глаза, - что тогда умерла.

Приоткрываю дрожащие губы, ощущая, как с подбородка прямо на покрывало капают слезы.

- Знаешь, что может быть хуже смерти? – шепчет Максим. Меж его бровей появляется вертикальная глубокая морщинка. У меня почти зудят кончики пальцев от того, как хочется протянуть руку и стереть ее. – Боль самого близкого и родного человека.

Его взволнованный голос проникает глубоко в душу. Слова Макса заставляют меня понять одну простую истину: боль приносят именно те люди, которые принесли нам больше всего счастья.

- Если бы ты тогда дослушала, - хриплый полный сожаления голос Максима проникает в каждую частичку моей клеточки, заставляя ее трепетать, - то услышала бы мой ответ.

Поднимаю голову и лихорадочно бормочу:

- Скажи…

Максим смотрит мне в глаза и произносит:

- Я никогда не предавал тебя, Ангелина. Никогда.

Отрицательно качаю головой. Белокурые пряди прилипают к мокрым от слез щекам.

- Но я слышала, Максим, – возражаю испуганно. Мысль, что я могла так страшно ошибиться, заставляет меня буквально впасть в панику. - Слышала своими ушами, как ты сказал, что традиции дороже всего! Ты дал согласие на женитьбу на этой Мирьям, - смахиваю слезы со щек одним нетерпеливым движением, вглядываясь в чистые, как воды Северного Ледовитого океана, глаза Максима.

Мягкий взгляд меняется, линия рта становится жесткой.

- Да, сказал, чтобы позлить отца, а затем отказал, – цедит Максим. - Ясно? Я собирался жениться только на тебе! Другие варианты я даже не рассматривал, речи быть не могло о ком-то еще.