Глава 13

Тея

Меня бьёт крупная дрожь, так что даже руки трясутся. Чувствую, как у меня начинается паника и истерика, которая накрывает меня как лавина. Сжимаю пальцами с силой колени, чтобы как можно больнее сделать себе, думая, что всё это сон, и вот сейчас проснусь, и у нас с Сашкой всё будет хорошо. Так сильно сжимаю, что ногти впиваются в кожу, чувствую лёгкую боль даже через джинсовую ткань, но я не просыпаюсь, всё так же находясь в этом кошмаре, в каком-то дурмане. Сердце уходит в пятки, а по щекам безмолвно текут тонкой струйкой слёзы, превращаясь в жгучий поток, что опаляет кожу на лице. В этот момент хочется кричать, бить стены, сделать хоть что-нибудь, чтобы разбить ту реальность, что окутала моего малыша этой болью.

Хочется лечь там вместо него, только бы мой проказник, мой сильный мужчина был здоров.

Губы что-то шепчут, проклиная всё и всех, а в первую очередь Бога, что дал нам всем такие испытания, моему ребёнку, который только-только начал жить, смеяться, познавать этот мир. Почему всё так несправедливо? За что?

Кричу в голос. Разрывая связки.

Чувствую, как сильные руки обхватывают меня, сдерживая, и я просто падаю безвольной птицей в чьи-то объятия. Они тёплые, нежные, но это ни капельки не успокаивает. У меня начинается истерика: кричу до хрипоты, комкаю пальцами ткань рубашки, задыхаюсь, хватая ртом воздух.

— Тише, тише, малышка, — слышу на ухо нежный голос Бальза, который старается успокоить меня, но я ещё сильнее срываюсь. — Тея, девочка моя… — чувствую, как ему больно точно так же, как и мне.

— Дайте ей успокоительное, — слышу ещё один голос, и меня осторожно отодвигают от мужчины, но я цепляюсь сильнее в свой спасательный круг, не желая ни на миллиметр от него отодвигаться, только он сейчас способен удержать меня на плаву.

— Тея, тебе нужно успокоиться, — нежно, осторожно. — Давай, выпей успокоительное, хорошая, милая моя, — Андерссон подставляет к моим губам стакан с какой-то жидкостью, но из-за слёз, что застилают мои глаза, не могу ничего разобрать. Всё плывёт. Я качаю головой, стараясь отпихнуть от себя непонятно пахнущее вещество как можно дальше, но партнёр давит на меня. — Давай, Тея, хватит упрямиться. Ты должна это выпить!

Хватаю двумя руками стакан, подношу его к губам и маленькими глотками пью. Ощущаю во рту ужасный, неприятный вкус, отчего морщусь, но продолжаю пить, понимаю, что сейчас мне это нужно.

Допив до конца успокоительное, отдаю стакан в чужие руки, пытаюсь посмотреть на мужчину напротив, но всё плывёт, не давая рассмотреть чёткий силуэт Бальза. Все те дни мужчина постоянно был со мной рядом, не отходя от меня почти ни на минуту. Лишь на короткий промежуток времени, когда он нужен был на работе, отлучался.

На следующий день, когда Сашу положили в больницу, я позвонила Рыжику с Матвеем, всё рассказала друзьям. Они тут же примчались и были со мной рядом. Если бы не все они, не знаю, что бы со мной было. Я почти не спала все эти дни, не ела, потому как кусок в горло не лез, стоило только подумать, что мой мальчик от меня далеко и страдает там один. Но к нему меня не пускали, потому как организм Алекса был истощён, и ему нужен был отдых.

Тихо всхлипывала, свернувшись в клубок у себя в комнате на кровати, пока мои друзья о чём-то разговаривали. Периодически заходила Ада, проверяя меня, но я притворялась спящей, а как только за ней закрывалась дверь — открывала глаза и смотрела в потолок.

Из горьких воспоминаний меня вырывают сильные руки, которые осторожно поднимают меня и куда-то несут. Вцепляюсь в рубашку мужчины, утыкаясь в шею.

— Всё будет хорошо, Тея, — тихо шепчет голос. — Я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы помочь Сашке. Верь мне, — не могу ничего сказать, только киваю, ещё ближе прижимаясь к сильному телу Бальза. — Мы сдадим все нужные анализы, чтобы помочь малышу. Тебя тоже необходимо обследовать, чтобы вычислить, сможешь ли ты стать донором в случае чего, — киваю головой, соглашаясь на всё, чтобы только помочь своему малышу. Даже если придётся отдать свою жизнь.

Сейчас я как никогда понимаю Аду, которая пять лет назад готова была пожертвовать собой, только бы спасти своё дитя. Я как мать должна защитить своего малыша, сделать его жизнь беззаботной, счастливой. Я должна сделать всё возможное и невозможное. И я это сделаю.

Тея

— Тея, — зовёт меня нежный голос. Лёгкое касание к моей макушке, и я вместо того, чтобы проснуться, наоборот, ещё больше зарываюсь в руки, чтобы никого не слышать и не видеть.

На душе тоскливо и плохо, что хочется разодрать себе кожу ногтями, чтобы это щемящее чувство не саднило. В голове крутится одно лишь имя — Саша. Мой милый, любимый мальчик. Как же хочется прижать тебя к своей груди, сказать, что все хорошо, и мама с тобой рядом и никому никогда в обиду не даст. Я перегрызу всем глотки, но тебя в обиду не дам.

— Тея, — вновь меня зовут. — Тебе нужно покушать. Ты совсем не ела, — и тут она права — я похожа на бледную смерть.

Не знаю, сколько прошло времени. Может, день, может, два, а может, и месяц. Мне все равно. Всё что меня интересует — это мой маленький сыночек, который где-то там один и ждёт маму. Я хочу находиться с ним рядом в этот момент, но врачи меня не пускают. Говорят, что мальчику нужен покой, и малыш почти постоянно спит, потому как организм истощен и ему нужно восстановиться.

Я кричала, била стены, говоря о том, что ему нужно, чтобы его мама была рядом, точно так же, как и мне нужно, чтобы он всегда был со мной. Но меня не слушали, отчего каждый раз у меня начиналась истерика. Мне кололи успокоительное, от которого я мёртвой плетью повисала на чьих-то руках, которые с нежностью и лаской меня обнимали, мне повторяли на ухо какие-то слова, которых я даже не слышала. Только вздрагивала от всхлипываний.

В голове билась лишь одна фраза врача: "Вы не сможете стать донором для своего ребёнка". Эта мысль не покидает меня ни на минуту, ни на секунду. Не даёт мне нормально жить. Я знаю, к чему они склоняются и чего хотят — им нужен отец, чтобы проверить его на возможность стать донором стволовых клеток. Вслух не говорят, но я вижу это в их взгляде.

Понимаю, что сама должна позвонить Бергеру и сказать, что у нас есть сын — и сейчас он нуждается в нашей помощи как никогда.

Прошло четыре года после того, как я видела Яна в последний раз. И почти столько же, когда разговаривали. Мной он не интересовался и не спрашивал у Матвея, как я и где, значит, вовсе ничего и не чувствовал ко мне никогда. Тогда к чему были все касания, взгляды, губы, что так собственнически меня целовали, словно я принадлежу только ему одному и никому больше?

Не знаю, что скажу, и смогу ли сказать что-то, стоит только услышать его голос. И дело тут не только в том, что я соскучилась по нему. Совсем нет. Просто я знаю, что расплачусь и не смогу вымолвить ни слова.

Не знаю, как он отнесется к тому, что у него растёт вдалеке от него сын, о котором он ничего не знал, которого они вместе с Татой хотели. Я боюсь, что узнав о Сашке, он просто заберёт его у меня, и тогда я никогда не увижу своего малыша. От этого по коже проходит озноб, а в сердце пробирается жгучий страх. Но точно знаю — он будет в бешенстве, что столько лет я скрывала от него его ребёнка. Ничего никому не сказала, продолжая скрываться от всех.

Но также я понимала, что мне просто необходимо взять и позвонить. Потому что на кону жизнь моего малыша, поэтому я должна затолкать куда подальше свой страх и позвонить.

Уверена, что не пройдёт и суток, как Бергер будет здесь, и тогда он просто раздавит меня. Ему это не составит труда, стоит только схватить меня одной рукой за шею, пригвоздив мёртвой хваткой к стене. И я даже не буду вырываться, потому как понимаю, что неправа, не следовало мне этот факт скрывать. Но я не могла по-другому.

Он должен меня понять. Просто обязан.

Не знаю, как отнесется ко всему Тата, и мне хотелось бы, чтобы она подольше не узнала о том, что у меня от её мужа есть ребёнок, но понимала, что это неизбежно. Даже если сейчас Ян ей ничего не скажет, когда-нибудь она все же узнает. И если сейчас по её велению Бергер меня не убьёт, то это сделает моя дорогая сестра.

Но это все потом. Сейчас главное — спасти моего малыша, и я готова на все, чтобы ему помочь.

— Тея, — вновь меня зовут, но уже мужской голос. И я подчиняюсь этому тембру, приоткрываю свои слипшиеся веки и вижу, что передо мной на корточках сидит Бальз.

Вижу его грустную улыбку, которой он старается меня подбодрить, но мне не становится легче. Только хуже.

— Тебе нужно покушать. Вставай, — качаю головой. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — пытаюсь выдавить из себя слово, но получается плохо. Голос охрип, в горле сушит, что открыть онемевшие губы становится тяжело.

— Давай, милая вставай, — Андерссон тянет ко мне руки и осторожно приподнимает меня с подушки.

Подчиняюсь ему, сажусь на кровати, придвигаюсь к краю, свешивая безвольные ноги вниз. Неожиданно Бальз наклоняется и подхватывает меня на руки. Цепляюсь за его сильные плечи, осторожно кладя голову ему на плечо.

— Где Ада? — спрашиваю, потому как слышала её голос, но почему не она пришла меня будить, а мой компаньон? И почему мужчина здесь? Разве он был тут все время?

— Она на кухне. Всё хорошо, не переживай, — ничего не отвечаю, утихаю в его надёжных и таких сильных руках.

Но в голове вдруг всплывает, что мне кто-то звонил — я слышала звуки входящего звонка на своём мобильном. Наверное, это родители или же сама Тата. Но мне все равно. Я поговорю с ними позже. А сейчас мне нужно набраться сил для разговора с бывшим любовником.