Глава 21

Чёрный ворон на мачту садится,

Нам ли, братцы, беды той бояться?

Разгулялась шальная водица,

Знать, пора за железо нам браться.

Крики мы услышали ещё на подходе.

Резкие и злые голоса неслись над водой, и по тому, как они звучали, я понял — там даже не спор, там вот-вот польётся кровь. Волк молча поднял самострел с палубы, проверил, ровно ли лежит болт в желобе. Рыжий посмотрел на меня, ожидая команды.

— Вёсла налечь! — крикнул я и навалился на потесь так, чтобы «Навь» обошла торговца с кормы.

Он стоял у берега, привязанный толстым канатом к старой иве. Мы обогнули корму и увидели палубу.

Расклад оказался дрянной.

На кормовой надстройке стояли наши с самострелами. Бурилом впереди, опустив топор к ноге. На нижней палубе, между рядами банок, стоял скуластый степняк с трофейной саблей, а за его спиной — полтора десятка вооружённых каторжан. В основном смуглые южане, ошалевшие от крови и внезапной воли.

Степняк орал, задрав голову к надстройке, и на губах у него пузырилась слюна:

— Половину добра и корабль! Мы тут кровью за вас платили!

— Без вас мы бы их взяли точно так же, — голос Бурилома звучал непоколебимо. Атаман не собирался торговаться. — Наши горшки рвали, наши самострелы били. А ты сидел в цепях и грёб. Саблю положи.

— А если не положу⁈ Нас больше! Выстрелишь — мы до вас доберёмся, пока будешь перезаряжать!

Между ними, на палубе, стояли жилистый и чернобородый здоровяк. Они загораживали собой ступени к надстройке, пытаясь удержать ополоумевших бунтовщиков.

— Вы что творите, гниды⁈ — хрипел чернобородый, раскинув руки-брёвна. — Они нас с цепей сняли!!!

— Пусти, Сила! Не лезь, порублю!

И тут я увидел, как Бурилом чуть повернул голову к Лыко и процедил короткое слово. Лыко кивнул и вскинул самострел.

Время вдруг потекло медленно. Если Лыко спустит тетиву, болты прошьют толпу. Попадут не только в бунтовщиков, но и в тех каторжан, что пытались их остановить. Начнётся слепая резня стенка на стенку.

Пора вмешаться, да так, чтобы навсегда закончить.

— Держись, — прошипел я своим и резким движением потеси бросил «Навь» прямо в борт огромной баржи. Впритирку.

Дерево с жутким треском ударило в дерево. Обе посудины содрогнулись так, что вода между ними вскипела. На палубе торговца всех мотнуло. Степняк инстинктивно вцепился в мачту, чтобы не упасть, двое за ним с грохотом полетели на банки.

В эту же секунду я оттолкнулся от планширя «Нави» и перелетел через борт.

Приземлился на скользкие мокрые доски, ноги чуть не поехали, но я удержал равновесие и в два шага оказался прямо перед степняком.

Он всё ещё держался за мачту когда услышал шаги и начал поворачивать ко мне голову. Я увидел его расширенные зрачки, уловил кислый запах застарелого пота. Моя левая рука жёстко ударила по его запястью, отбрасывая саблю в сторону, а правая — снизу вверх вогнала нож ему прямо под челюсть.

Лезвие с хрустом пробило хрящ и ушло глубоко внутрь, до самого мозга. Горячая кровь плеснула мне на пальцы.

Степняк дёрнулся. Глаза его полезли на лоб, глядя на меня с глупым удивлением. Я выдернул нож, и колени бунтовщика подогнулись, а затем он сполз по деревянному столбу мачты на палубу. Сабля выпала из разжавшихся пальцев и легла на доски с негромким стуком.

Тишина обрушилась на корабль. Полтора десятка бунтовщиков стояли и тупо смотрели на своего мертвого вожака. Адреналин бил по вискам кувалдой, рука с ножом мелко дрожала, и я изо всех сил стиснул рукоять, чтобы никто этого не увидел.

— Ну⁈ — я обвёл их бешеным взглядом, чувствуя, как по подбородку катятся капли чужой крови. — Кто ещё хочет половину добычи⁈ Кому ещё корабль отдать⁈

За моей спиной со стуком приземлились Волк, Бес, Гнус и Рыжий. Они встали стеной, перекрывая пути к отступлению. Волк сделал шаг вперёд, поигрывая топором, и толпа бунтовщиков шарахнулась назад.

— Наш Атаман к вам как к людям отнёсся. Расковал, напоил, раны перевязал, — вкрадчиво произнёс Волк. — А вы суками оказались. Сук мы на цепь сажаем. Или в воду кидаем. Выбирайте.

Первая сабля упала на доски. За ней вторая, третья, и железо со звоном посыпалось к нашим ногам.

Бурилом спустился с надстройки и раскатисто расхохотался.

— Ух и лютый у нас Кормчий! Слышь, Щукарь, ты погляди, как малец прыгает!

— Вижу, не слепой, — буркнул дед с «Нави».

— Значит так, братцы, — Атаман перестал смеяться, и голос его заледенел. — Вязать гнид и в кучу их на нос.

Ушкуйники споро навалились на бунтовщиков. Затрещали верёвки. Тех, кто пытался брыкаться или медлил, быстро успокаивали затрещинами. Пятнадцать связанных мужиков сбили в кучу на носу баржи, бросив прямо на доски остывать.

Бурилом махнул рукой жилистому мужику, который пытался остановить своих, а потом стоял неподвижно и наблюдал.

— Ты главный у них? — тот кивнул. — Пойдём, поговорим.

От каторжан отделились трое — жилистый, тот самый чернобородый гигант и кряжистый мужик с клеймом на щеке. С нашей стороны пошли Бурилом, я и Волк. Поднялись на кормовую надстройку, подальше от лишних ушей.

Я подошёл к ведру с речной водой, стоящему у борта, и начал оттирать нож и руки. Руки всё ещё потряхивало, но голова работала ясно.

— А ты, Кормчий, быстрый, — негромко сказал жилистый, глядя, как вода в ведре розовеет. — Быстрее, чем кажешься.

— Жить захочешь — ускоришься, — буркнул я, вытирая лезвие о штаны. Затем повернулся к Бурилому. — Тех, кто за саблю взялся, оставлять нельзя, Атаман. Простим сейчас, через неделю снова бунт поднимут или в спину ударят в бою.

— Тоже так думаю, — кивнул Бурилом, поглядывая на кучу связанных бунтовщиков внизу. — Пинками их на берег. Пусть топают куда хотят.

— С пустыми руками они в степи и трёх дней не протянут, — хмыкнул Волк, прислонившись к перилам. — Ночью задубеют, а днём конные разъезды поймают.

— Не наша забота, — Атаман повернулся к жилистому и окинул его оценивающим взглядом. — А вы что? Я видел, вы против своих стояли. Как дальше думаете?

Жилистый не торопился с ответом. Помолчал, посмотрел на своих товарищей, потом уставился прямо в глаза Бурилому.

— А какой у нас выбор, Атаман?

— Выбор есть всегда. Можем вас отпустить. Дадим припасов, одежду какую-никакую, железо на дорогу. Своё вы отработали. Только далеко вы пешими не уйдёте, сам понимаешь. Степняки выследят, арканы накинут и обратно на цепь посадят. А нас рядом уже не будет, чтобы выручить.

Чернобородый гигант шумно выдохнул через нос, как рассерженный бык. Мужик с клеймом мрачно смотрел в палубу.

— Но можете с нами остаться, — продолжил Бурилом. — Нам бойцы нужны, а вы мужики злые, битые, это я сегодня в драке видел. Кормить будем, одевать будем, доля в добыче как у всех. Ватажниками станете, если в деле себя покажете. Но жить будете по нашим правилам. Один Атаман, одно слово. Ослушался — на дно. Не по нутру — вон борт, река широкая. Решайте.

Жилистый посмотрел на чернобородого. Тот кивнул, не раздумывая. Мужик с клеймом тоже кивнул, потирая искалеченную щеку.

— Как звать тебя, Атаман?

— Бурилом. А Кормчего нашего — Яриком кличут. Это вот Волк, — Атаман указал на Волка.

— Я — Радим, — он кивнул на своих. — Это Сила, он в рубке за троих стоит. А это Кузнец. Руки у него золотые, если металл нормальный дадите. Мужиков моих двадцать пять душ, считая парнишку, которого ваши лечат. Мы не дурни и понимаем, кому жизнью обязаны. Но сначала у остальных спрошу. Для порядку…

Бурилом протянул свою огромную ладонь. Радим взял её и пожал крепко и по-деловому. Не друзья ещё, но уже и не чужие.

Радим шагнул к краю кормовой надстройки и посмотрел вниз, на залитую кровью палубу. Изможденные каторжане стояли плотной толпой, перемазанные чужой и своей кровью. Они смотрели на своего вожака и ждали.

— Эй, братва! — хриплый но мощный голос Радима ударил над водой. — Атаман берёт нас в ватагу! Как равных, не в рабы!

Внизу зашумели. Люди переглядывались. Полгода их били плетьми и держали за скот, а теперь эти страшные речные волки предлагают им братство.

— Доля поровну, жратва из одного котла! — рубил Радим. — Но по их закону: одно слово, один Атаман! Кто не хочет — может валить на берег!

— А если в спину ударят? — крикнул кто-то из задних рядов. — Мы им чужие!

Радим оскалился так, что шрамы на его лице побелели.

— Дурак ты, если до сих пор не понял! Хотели бы убить — мы бы уже с бусурманами на дне лежали! Они за нас кровь пролили! Кто со мной — тот с ними!

Рыжий свесился с борта покачивающейся рядом «Нави» и гаркнул, перекрывая шум:

— А куда вы денетесь-то, дурни⁈ Голыми задами степных клещей кормить пойдёте? Или обратно в колодки захотелось? Мы вам жизнь даём, а вы ещё морды воротите!

— Дело говорит рыжий! — заорал снизу седой мужик с обожжённым лицом. — Я с ними! Хватит, нахлебался бусурманской воды!

— С вами мы! — глухо, как медведь, рыкнул Сила. — Согласные! Веди, Атаман!

По палубе прокатился одобрительный гул. Люди выдыхали, напряжение, стоявшее над кораблем, наконец-то лопнуло.

Бурилом довольно крякнул и кивнул. Ватага выросла вдвое. Теперь это была серьёзная сила, способная не только огрызаться, но и диктовать свои условия на реке.

Радим повернулся к нам, вытирая пот со лба.

— Сговорились. Теперь мы одна стая. А раз так, пора и добычу глянуть. Касим эту дуру не пустую гнал. Я полгода над трюмом грёб, знаю, как он над ним трясся.

Волк прищурился, поглаживая самострел:

— И что там?

— Серебро весовое, — спокойно ответил Радим.

От этих двух слов мужики на надстройке подобрались. Серебро на реке значило очень многое.

— Касим на Север шёл, закупать новый живой товар и меха, — продолжил бывший раб. — Там два ларя с гривнами и южными слитками. К этому перец чёрный, шафран, шёлк, масло деревянное и жратвы много.

Бурилом перехватил свой окровавленный топор поудобнее. Глаза его загорелись хозяйским блеском.

— Показывай.

Спустились на нижнюю палубу. Радим провёл нас к люку трюма, скрытому под помостом. Замок на нём висел размером с два кулака.

Бурилом даже не стал искать ключи на мертвяках. Он сплюнул на ладони, размахнулся и со страшной силой ударил обухом топора по дужке. Лязгнуло так, что в ушах зазвенело. Замок жалобно хрустнул и отвалился.

Лыко и Клещ подцепили крышку и с натугой откинули её назад.

Из тёмного нутра корабля в нос ударил терпкий дух. Острый, щекочущий ноздри аромат чёрного перца, гвоздики и сладковатого масла. Так пахло настоящее богатство.

В полутьме трюма тускло блеснули окованные железом сундуки. Клещ не выдержал, спрыгнул вниз, сбил топором хлипкую защёлку с ближайшего ларя и зачерпнул горсть тусклых серебряных слитков. Рубленые гривны и южные сомы звякнули, просыпаясь сквозь мозолистые пальцы.

— Леший задери… — выдохнул Гнус, заглядывая через край люка. Глаза у него стали круглыми. — Шелка там нет случайно?

Рядом с сундучками теснились пузатые глиняные амфоры с маслом, плотно сбитые бочонки с вином и крепко увязанные тюки с тканью.

Бурилом спустился в трюм, взял один слиток, взвесил на широкой ладони и усмехнулся в бороду.

— Богатая жатва, — пророкотал Атаман. — На всех хватит, чтобы зиму сыто встретить, да ещё в общак положим.

Он выбрался на палубу и повысил голос, обращаясь к ватаге, которая уже стягивалась к трюму, как коты на запах сметаны.

— Значит так, братцы! Добро перегружаем на «Навь» и на трофейный струг! Жратву, вино, серебро, тряпки — всё забираем. А эту пузатую дуру здесь на мели бросаем. Днище прорубим, чтоб бусурманам не досталась, и уходим в протоки.

Мужики согласно зашумели. План был верный, надёжный. Взять куш, пересесть на быстрые лодки и раствориться в речных лабиринтах.

Я шагнул вперёд.

— Атаман, послушай что скажу.

Шум на палубе оборвался. Бурилом осекся. Он медленно повернулся ко мне, и взгляд его из-под кустистых бровей стал тяжёлым, как тот серебряный слиток.

— Что, Кормчий? — кажется, он уже чуял очередной мой безумный план, но бросать такой корабль я не хотел.

— Корабль мы не бросим, Атаман.

— Ярик, нахрена нам эта лохань? — Бурилом нахмурился, и в его голосе прорезалось открытое раздражение. — Мы её против течения пупком надорвёмся тащить. По руслу нас на ней перехватят, а в протоках мы с ней неделю ковыряться будем.

Я подошёл ближе, не опуская глаз.

— Нам место под новое Гнездо нужно? Нужно. Вот мы его и найдём, когда обратно к прорве пойдем. Отгоним корабль туда, поставим в укромное место. Половина мужиков останется там — берег чистить, избы рубить, а мы налегке на «Нави» пойдём за нашими, баб и обоз забирать.

Бурилом раздражённо почесал бороду.

— Да сдалась тебе эта дура? У нас что, лесов мало, чтобы избы рубить? Зачем нам эта неповоротливая колода?

Я зло усмехнулся и обвёл рукой широкую, ровную, как площадь, палубу торговца, раскинувшуюся от носа до кормы.

— Колода, Атаман? Пока, может, и колода. А потом это наша будущая плавучая крепость.

Мужики переглянулись. Клещ почесал затылок. Волк прищурился, явно пытаясь понять, куда я клоню.

— Мы на эту палубу такие крепостные самострелы поставим, что любой княжеский флот или степной караван в щепу разнесём ещё на подходе, — отчеканил я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Обошьём борта толстым лесом. Поставим щиты от стрел. Ей не надо быстро бегать по стрежню, для этого у нас «Навь» есть. Она нам для большой драки нужна. Мы из неё речного монстра сделаем. Плавучий гуляй-город.

Тишина повисла такая, что было слышно, как вода плещется о деревянные борта. Мужики переваривали сказанное. Сделать из пузатой дуры бронированную платформу для тяжёлой осадной техники — такого на этих реках не делал никто.

Радим смотрел на меня несколько ударов сердца, не моргая. Потом медленно повернул голову к Бурилому.

— Ну он у вас и сумасшедший, Атаман, — почти с восхищением выдавил бывший раб. — Как есть безумец.

Снизу тут же раздался звонкий, радостный вопль Гнуса:

— Да-да! Вечно с ним лезем туда, где волки срать боятся!