Глава 8 (Тая)

Прошедшие два дня сливаются для меня в один бесконечный, размытый кляксой марафон. Лекции, семинары, смены в кафе-мороженом, бессонные ночи над конспектами... Я живу на автопилоте и литрах дешевого кофе из автомата. Но больше всего мои нервы выматывает ожидание сегодняшней пятницы.

В нашу первую встречу я от злости вывалила на Соболева просто гору домашки. Дала ему список сложных терминов, которые нужно было вызубрить наизусть, и два десятка типовых задач. Я была на двести процентов уверена, что этот мажор даже не откроет тетрадь.

Всю дорогу до библиотеки я мысленно репетирую гневную речь и готовлюсь тащить его за шкирку к ректору.

Но когда Марк появляется за нашим дальним столом, всё идет не по плану. Его как будто подменили.

Куда делась вся та наглая, снисходительная дерзость, с которой он изводил меня в первый день?

Сегодня он молча садится напротив, вытягивает длинные ноги и... кладет передо мной тетрадь, исписанную его размашистым, угловатым почерком.

Я недоверчиво пробегаюсь глазами по строчкам. Он подготовился. Да, формулы выведены криво, в паре мест есть глупые ошибки в вычислениях, но он реально пытался их решить, а не рисовал мячики!

Пряча шок за маской строгой училки, я указываю ему на ошибки и выдаю новое, более сложное задание на закрепление.

Пока Марк, нахмурив брови, скрипит ручкой над дисперсией, я позволяю себе немного выдохнуть. Достаю из рюкзака свой главный талисман — темно-синий блокнот-молескин. Бережно открываю его на закладке и аккуратно, выводя каждую букву, дописываю самое последнее, финальное предложение своего мотивационного эссе для лондонской стажировки. Готово. Я с облегчением захлопываю блокнот и кладу его на самый край стола.

Перехожу к объяснению новой темы. И вот тут начинается странное.

Марк не пререкается. Не пытается закинуть ноги на стол. Но от этого мне становится только хуже. Потому что вместо откровенного хамства он включает режим затаившегося хищника.

Пока я объясняю ему свойства коэффициентов, он даже не смотрит в тетрадь. Его тёмные глаза неотрывно следят за моими губами, за тем, как я поправляю выбившуюся из хвоста прядь. Он постоянно, будто невзначай, нарушает личные границы: наклоняется слишком близко, так, что наши плечи почти соприкасаются, и я снова тону в этом сводящем с ума запахе кедра и цитрусов.

— Ты вообще меня слушаешь? — я раздраженно замолкаю, чувствуя, как щёки предательски горят от его откровенного, раздевающего взгляда.

— Очень внимательно, крошка, — его голос звучит низко, с лёгкой хрипотцой. Губы растягиваются в ленивой улыбке. — У тебя очень... выразительная артикуляция.

— Соболев, если ты не прекратишь пялиться и не решишь это уравнение, я клянусь, я вылью на тебя свой кофе.

Он тихо смеется, поднимая руки в примирительном жесте.

— Сдаюсь, злая училка.

Он небрежно тянется за ручкой, но делает это так неаккуратно, что цепляет локтем мою стопку тетрадей и задачник.

— Черт! — я тут же ныряю под стол, собирая листы.

Марк опускается следом. Его горячие, сильные пальцы на секунду накрывают мою ладонь, тянущуюся к полу. Меня снова прошивает током от этого прикосновения, я резко вырываю руку и, подхватив задачник, быстро возвращаюсь на стул.

К концу занятия у меня гудит голова от напряжения. Как только время выходит, Марк поднимается, легко закидывает рюкзак на плечо и бросает на меня странный, торжествующий взгляд.

— До вечера, Скворцова.

Я только фыркаю ему вслед. До вечера? Ну уж нет, на сегодня моя норма общения с мажорами исчерпана.

Я начинаю методично складывать вещи в рюкзак. Пенал, учебник, конспекты... Стоп.

Мои руки замирают. Я лихорадочно перерываю содержимое рюкзака, затем перетряхиваю все листы на столе. Заглядываю под стул.

Пусто. Моего синего блокнота нигде нет.

Я чувствую, как паника ледяными тисками сжимает горло. Я же точно помню, что положила его на край стола!

Экран моего телефона внезапно загорается. Сообщение с незнакомого номера:

«Ищешь свой синий блокнот с плаксивыми сочинениями про Лондон? Он у меня. Хочешь получить обратно в целости и сохранности? Жду тебя сегодня в 22:00 на "Весеннем круизе". И да, Тая. Дресс-код — никаких серых мешков. Удиви меня. М.С.»

Я перечитываю текст дважды. В глазах темнеет.

Ах ты ж подлый, манипулятивный, наглый... Он специально устроил этот цирк под столом, чтобы отвлечь меня и стащить блокнот!

Новая волна ужаса накрывает меня с головой, смывая первоначальный гнев. В этом блокноте не просто черновик эссе! Там записаны мои личные, сокровенные мысли. А на последних страницах — пароли от всех учебных порталов и личных кабинетов. Что, если он решит взломать мою почту? Или, что ещё хуже, в отместку за все унижения выйдет на этой своей пьяной мажорской тусовке к микрофону и начнёт при всех зачитывать мои записи, высмеивая мои мечты?

Да я же сквозь землю провалюсь от стыда! Моя репутация будет уничтожена.

Нет. Я не могу этого допустить.

Через двадцать минут я вихрем врываюсь в нашу комнату в общежитии. Лера сидит на кровати в одном халатике и красит ногти, напевая какую-то песенку.

— Лера! — рычу я, бросая рюкзак на пол. — Во сколько начало этой дурацкой вечеринки на теплоходе?!

Подруга вздрагивает, едва не размазав лак. Её глаза округляются до размеров блюдец.

— В восемь вечера посадка... Тась, ты чего?

— Я иду, — чеканю я, скрещивая руки на груди и тяжело дыша. — Этот придурок Соболев украл мою личную вещь. Я поднимусь на этот чертов корабль, вытрясу из него свой блокнот и убью его на месте.

Секундное оцепенение Леры сменяется восторженным визгом. Она отбрасывает кисточку с лаком и бросается ко мне, хватая за плечи.

— Да плевать на причину! Ты идёшь! Господи, Скворцова, мы сделаем из тебя такую бомбу, что этот Соболев сам тебе все блокноты мира принесет в зубах!

Следующие три часа превращаются для меня в настоящий ад, который похуже эконометрики. Лера включает режим безумного стилиста. Она перерывает весь свой гардероб, отбрасывая в сторону топики и мини-юбки, бормоча, что «тут нужна элегантная провокация».

В итоге она впихивает меня в потрясающее платье-комбинацию из плотного шёлка глубокого изумрудного цвета. Оно на тонких бретельках, с открытой спиной и мягко струится по фигуре, обрисовывая изгибы, которые я так старательно прятала за толстовками.

— Лер, оно слишком... открытое, — я смущённо дергаю подол, разглядывая себя в мутное зеркало общаги.

— Оно идеальное! — отрезает подруга, вооружаясь щипцами для завивки.

К девяти вечера я не узнаю девушку в зеркале. Волосы уложены крупными, небрежными волнами, падающими на открытые плечи. Легкий макияж подчеркивает глаза, делая их огромными и выразительными, а на губах мерцает ягодный блеск. Никаких очков — пришлось надеть линзы, которые я берегла для особых случаев.

— Ты просто отвал башки, Скворцова, — благоговейно выдыхает Лера, надевая свои туфли на шпильке. — Погнали. Разобьем парочку сердец!

Такси привозит нас к центральной набережной. Ночной город сверкает огнями. Огромный трехпалубный теплоход качается на волнах, сияя гирляндами и оглушая басами модной музыки. На трапе толпятся разодетые студенты, смех разносится над темной водой.

Я поеживаюсь от прохладного весеннего ветра, чувствуя себя абсолютно чужой на этом празднике жизни. Но отступать некуда.

Я крепче сжимаю в руках маленький клатч, который всучила мне Лера, вздергиваю подбородок и уверенно ступаю на деревянный настил трапа.