Глава 16

Илона

— Я счастлива, — сказала я Людке в тот день. — Так счастлива, что порой сама себе завидую.

— А я рада за тебя, — улыбнулась она мне, помогая собрать остатки вещей. — Ну, ты прости, а? Я ведь из осторожности зудела. Как бы знаешь… — попыталась она объяснить своё поведение и покраснела до слёз.

— Я знаю, — обняла её и прижала к себе покрепче. — Жизнь — штука сложная, да. И часто в ней гадостей больше, чем приятного. Но бывают же исключения?

— Ой, ну хотя бы… Он хоть замуж тебя позвал?

Нет, не позвал. И даже в любви не признавался. Но пустые слова ничего не значили. Я и так всё знала. Потому что читала в его взгляде куда больше, чем он мог сказать. К тому же, это было его решение — перевезти к себе окончательно.

Часть вещей я давно к нему перетянула. А за остальным явилась сегодня. Уже занятия начались, лучше всё сделать пораньше, чтобы потом не отвлекаться на всякие мелочи.

У меня четвёртый курс, ответственность, практика, и не мешало бы подумать о более перспективной работе, чем подрабатывать в кафе на раздаче. Бодьке не нравилось. Но летом и так пришлось с подработкой расстаться: каникулы, поездка домой, бурная личная жизнь, о которой я так и не решилась рассказать моей строгой маме. Думаю, она бы меня не поняла.

— Эх… я так и знала, — вздохнула тяжело Людка, — ну, если что, тебе всегда есть куда вернуться, общагу ты оплатила, а я никого сюда не пущу. Если что, моя жилетка всегда к твоим услугам.

— Я не вернусь, — улыбнулась я подруге. — И жилетка твоя, надеюсь, не понадобится. Но спасибо тебе за всё. И за бу-бу-бу — тоже. Я буду скучать.

Мы обнялись. Людка хлюпнула носом.

Я уходила в полной уверенности, что всё у меня будет хорошо, что мы с Бодей сможем и жить вместе, и любые трудности, если они появятся, преодолеть.

В двадцать лет легко быть идеалистом, потому что у жизни на нас — свои планы, и никто не знает, что ждёт его за очередным поворотом.

— О! Дояркина! — обрадовался Педалик, как только меня узрел в университете. — Как долго мы не виделись, и нафига ж мы встретились! А ты молодец! Горячая штучка оказалась! Просто агонь, Дояркина! Звезда инстаграмма и ютуба! Кто б подумал, что в тебе такое полымя угнездилось? Огненный столб буквально! Это просто космос, детка!

Я смотрела на него брезгливо, как на таракана и не особо прислушивалась, что он несёт. Педальников, видать, понял, что я «не въехала в тему» и охотно пояснил:

— Ты ж, наверное, не в курсе. А только мы с Островским на тебя поспорили тогда. Я ему: не сможешь, а он: смогу. Прикинь, смог! А я ему проиграл!

И подсунул мне под нос телефон, охотно продемонстрировав фотографии, где мы с Бодей… не знаю, как я всё это вынесла.

— Порнозвёзды истерически рыдают! Ты у них хлеб отобрала! А ещё ролики есть — м-м-м-м…

Не знаю, как я выдержала, как не расцарапала Педальникову хамовато-наглую рожу. Как не вырвала из рук телефон и не растоптала. Неизвестно, откуда взялись у меня силы и остатки самообладания.

— Это фальсификация, Педиков, — сказала я ему, — а ты ответишь за распространение гнусных слухов, сплетен и порнографической продукции, которую — я уверена — специально смонтировал. Мы подадим на тебя в суд, и хана тебе, понял?

Я уходила гордо, но чудились мне шепотки за спиной. Наверное, они действительно были, но я предпочла думать, что мне кажется. Что никто не поверит этому уроду, который только и искал повод, как побольнее меня укусить. Об этом знали все.

Если я поверю Педальникову, мир мой рухнет. Если я позволю этой гадости отравить мою веру в Богдана, значит грош мне цена. Я расскажу ему, и мы найдём правильное решение. Я не могу допустить мысли, что это правда. Мой Богом данный не мог. Нельзя же подделать чувства, взгляды, прикосновения. Быть настолько гнилым и подлым, чтобы спорить на такое, а затем, посмеявшись, прилюдно вывалить самые сокровенные фотографии в сеть.

Мозг не справлялся. Внутри всё будто атрофировалось. Я двигалась автоматически, ни о чём толком не думала, пытаясь пережить этот позор.

Как хорошо, что мама моя далека от интернет-технологий и не увидит этого. А если ей кто-то покажет?

Нет-нет-нет! Не хочу, не буду думать об этом. Нет-нет-нет! Это всё враньё! Но где-то глубоко царапался зверь, что хотел вырваться наружу и отравить меня неверием.

Знаете, какой самый важный компонент в рецепте счастья? Доверие. Когда ты не просто веришь в человека, которого любишь, а можешь ему доверять, можешь на него положиться во всём и знать: он тебя не подведёт, обязательно услышит. И тогда ничего не страшно. Тогда можно пережить вместе любые потрясения и катаклизмы.

Не знаю, как я дожила до вечера, как дождалась Богдана.

— Что случилось? — спросил он с порога, как только увидел моё лицо.

— Вот, — положила я перед ним телефон, — Педальников сегодня на весь университет ославил.

Бодя посмотрел на меня недоумённо, а затем перевёл взгляд на то, что я ему показывала.

— Я ему шею сверну! — вспыхнул он. — Кто он, этот Педальников?

— Он тот, кто привёз тебя на вечеринку, где мы с тобой познакомились.

Да, я смотрела на Островского во все глаза. Сейчас очень важно, как он отреагирует и что предпримет.

— Ах, этот! — просквозила в его голосе гадливость. — Жди, ладно, никуда не выходи! — рванул он к выходу, а я осталась одна. Ждать.

Я даже спрашивать не буду о споре, о том, правда ли это. Конечно же, враньё. Это видно. А я хочу верить Боде и доверять. Хочу, чтобы между нами никогда ничья тень не стояла, чтобы сомнения не омрачали нашу жизнь.

Он вернулся домой поздно ночью, усталый и словно прибитый пылью.

— Ты почему не спишь, Илон? — спросил он, садясь на кровать. — Не переживай, это решаемо. Удалили мы большую часть. А что не успели, удалится в ближайшее время. А завтра я ребят пригоню, квартиру проверим. Я тебе не говорил. Это не моё жильё, съёмное. Наверное, у кого-то несмешные шуточки или склонность к шантажу. Правда, всё это в сеть вывалили, выкуп не требовали. Может, узнали, что с меня взять нечего. Я ведь… в общем, папин сынок, как говорят. Ничего своего нет почти. Ни кола ни двора, как говорят. Зато амбиций полные карманы. Однажды я расплююсь с отцом и уйду, чтобы открыть собственное дело.

— Уходи сейчас, — погладила я его по плечу. Я ведь видела: ему нелегко давалась работа в офисе, он часто хмурый и раздражённый домой приходил.

— Для полного счастья не хватает малости: денег, — невесело усмехнулся Островский. — Давай спать. Утро вечером мудренее.

Я послушно закрыла глаза и начала проваливаться в сон: тяжёлый день, нервы, волнения, душевные терзания — навалилось всё вместе с усталостью, придавило к подушке.

— Выйдешь за меня такого замуж? — услышала сквозь сон.

«Да!» — хотела сказать, но не смогла. Пыталась глаза открыть, но не получилось. Сон оказался меня сильнее.

«Завтра. Я ему скажу об этом завтра».

Но никакого «завтра» у нас с Богданом не было.

Звонок с незнакомого номера раздался, как только у меня закончились пары.

— Артём Островский, — сухо представился голос из телефона. — Я бы хотел с вами поговорить. Приезжайте. Машина ждёт вас у входа.

Тот самый отец, о котором Богдан рассказывал мало и нехотя.

И я поехала, гадая, что ему от меня понадобилось. На душе нехорошо скреблись кошки. Я почему-то беспрестанно думала о вываленных в сеть роликах и фотографиях.

Островский-старший размениваться на долгие разговоры не стал.

— Сколько вы хотите за то, чтобы исчезнуть из жизни моего сына? — спросил он в лоб.

— Вы считаете, что всё покупается и продаётся? — посмотрела я на него с интересом. Наверное, именно это в нём главное: власть, сила и непробиваемая уверенность в собственной правоте. Он именно так и считал.

— Весь вопрос в цене. А всё остальное — мелочи.

И тогда в голову закралась шальная мысль. Не знаю, зачем я об этом подумала.

— Много. Я хочу очень много денег, — заявила я ему и написала сумму на листке, что лежал на столе, словно ждал меня.

Я действовала не наугад. Мой мозг мгновенно прикинул, сколько приблизительно понадобится, чтобы начать бизнес с нуля. Если в чём я была сильна, так это в умении анализировать и просчитывать все возможные варианты. Я не зря считалась лучшей студенткой на курсе.

Островский-старший завис. Качнулся, раздумывая.

— Или столько, или до свидания, — поднялась я со стула. Внутри зрел смех. Он ни за что не согласится.

С этой весёлой мыслью я вышла из его кабинета, но уйти далеко не успела: меня вернули назад.

Островский-старший торговался. Я немного ему уступила, потому что намеренно завысила цифру. В любом случае, этой суммы должно было хватить для начала. А остальное… Бодя сможет сам. У него гениальная голова и очень смелые идеи.

Естественно, никуда уходить я не собиралась. Думаю, папа простит меня, когда узнает, что я не взяла этих денег для себя. Возможно, это послужит ему уроком.

Документы мы оформляли быстро. Для таких, как Островский, особых препятствий нет. Но я ему не доверяла и, пока он не очухался, сняла все деньги со свежего счёта. Ехала домой в такси, прижимая сумку с деньгами к груди. Предвкушала, как расскажу Богдану о встрече, как вместе мы посмеёмся над вывертом его отца.

Богдан снова вернулся поздно. Усталый и потухший. Шаги его звучали глухо и как-то тяжело.

Я выскочила в коридор и наткнулась на пристальную синь его глаз.

— Зачем ты это сделала, Илон? — спросил он глухо и поморщился, словно ему было больно говорить.

— Я хотела… — начала пояснять, понимая, что, наверное, накосячила.

— Всё дело в деньгах, да? — продолжил он горько. — Ты думала, у меня они есть, а тут выяснилось, что нет, да? И тогда ты пошла к моему отцу.

Я пошла?! Да это он сам!...

Но сказать я ничего не успела: Богдан сунул мне в руки пачку фотографий, где я подписывала документы на весьма крупную сумму.

Я попала в ловушку, сама того не понимая, хотя должна была подумать, что такие акулы, как Островский, не играют с такими мелкими рыбёшками, как я. Они их попросту сжирают походя, даже не замечая.

— И эти фото в сети… Зачем? Ну сколько ты за них выручила?

Я посмотрела на Богдана испуганно. От неожиданности даже фотки выронила. Они красивым веером легли нам под ноги.

Я выручила?.. Судя по всему, кто-то доверять не научился. Поверил во весь бред, что ему в уши влили.

Стало обидно и горько. А ещё взыграло во мне ретивое, гордое, неприступное, то, что всегда работало на «ура!». Если не хочешь, чтобы все видели, как тебе больно, защищайся и никому не позволяй себя топтать ногами.

— Знаешь что, Островский, — сказала я, гордо вздёрнув подбородок, — если ты хотел найти повод, чтобы расстаться, не обязательно было трясти здесь фотографиями и обвинять меня в том, чего я не делала. Достаточно было сказать, что ты наигрался, остыл, устал, я тебе надоела.

— Да не играл я ни во что! — ударил он кулаком в стену. Так, что кровь на костяшках выступила. Лицо его исказила мука, но я сейчас была не в том состоянии, чтобы его жалеть. — Скажи мне правду. Скажи, и я поверю. Скажи, что ты не брала эти чёртовы деньги, что это фотомонтаж.

Он смотрел на меня с надеждой.

— Просто скажи — и я поверю, Илон.

А я не могла солгать.

— Я взяла эти деньги, — произнесла я, глядя ему в глаза. Сказала и ждала, что он спросит. Попробует во всём разобраться. Но у Островского — глаза побитой собаки. Он уже во всём меня обвинил, не допытываясь подробностей.

— Уходи, Илон, — тускло сказал он. — И пусть эти деньги принесут тебе счастье. Пусть греют тебя в постели. Пусть радуют, Илон.

— Хорошо, — сказала я спокойно, — я уйду. Но если у тебя всё же включатся мозги, ты знаешь, где меня найти.

И я ушла. Ушла, унося пакет с чёртовыми деньгами. Было только одно место, куда я могла их отвезти. Туда я и направилась — к бабушке Островского.

Там, размазывая слёзы по лицу, я рассказала всё, что копилось на душе. Ей я отдала пакет.

— Я для него… я ему… он хотел… а я подумала… — рыдала я навзрыд.

Алина Михайловна подливала мне чай и качала головой.

— Наворотили вы дел — лопатой не разгрести, — вздохнула она, когда я немного успокоилась. — Вот что, езжай в общежитие, девочка. А там… может, наладится всё. Богдан, конечно, не подарок. И характер у него крутой. Было ж в кого пойти, — снова вздохнула она. — Не может он половинками, сложно с ним компромисс найти, понимаешь? Если что в голову втемяшится, будет до последнего стоять. Но, может, как-то рассосётся. Главное — переждать. Авось устаканится, как знать…

Она успокаивала и словно уговаривала, мягко выпроваживая меня за дверь. Я почему-то верила ей. Больше мне ничего не оставалось, кроме как ждать.

В общежитие я вернулась за полночь. Людка посмотрела на меня с жалостью. Ещё бы: лицо, опухшее от слёз, само за себя говорило. К тому же, она, наверное, и эти мерзкие фотки в интернете видела. Да и Педальников там разорялся, не стесняясь. Все слышали, как он на меня с Островским спорил…

Я легла в постель и отвернулась к стене. Смотрела пустым взглядом в никуда. Ждать. Только это позволяло мне держаться на плаву.

Ждала я долго. Может, неделю, может, две — сложно сказать. Дни менялись, а я словно в тумане плыла. Хлопотала вокруг меня Людка, отпаивала успокоительными, ругалась, бесилась, даже по щекам била. Мне было всё равно.

В университет я не ходила.

— Вот что, — сказала мне подруга однажды. — Уехал он. За границу. Уехал с концами, видимо. Нет его здесь, понимаешь? А тебе надо жить дальше, учиться. Нельзя же из-за мужика похерить всё, что у тебя есть. Так что встала, умылась, спину выпрямила и пошла гордо. А кто рот откроет — мы быстро всем рот закроем. Поняла меня?

Я поняла. Только не из-за мужика я. А потому что любила больше жизни. Любила так, что света белого не видела. Но жизнь оказалась намного шире, чем любовь. Не сильнее, нет, а многоугольнее. И эти углы помогли мне подняться и выжить. Переломить боль и выковать себя заново, с нуля.

Я больше никогда не звонила по знакомому телефону. Вычеркнула его из телефонной книги. Больше никогда не навещала Бодину бабушку. Значит, не смогла помочь. Больше никогда не пересекалась с суровым и хитрым Артёмом Островским.

Я закончила университет и работала аналитиком-прогнозистом вначале в одной, а потом в другой компании, пока очень внимательный взгляд Кости Громова не выхватил меня однажды.

— Не хотите ли поработать у меня? — спросил он. — Очень хорошее место с перспективой карьерного роста. И я согласилась.

Одиннадцать лет я ничего не знала о Богдане Островском. Одиннадцать долгих лет я не позволяла себе гуглить его фамилию в интернете. Я загнала в рекреацию собственные чувства и воспоминания и, кажется, постепенно пришла в себя, обрела душевное равновесие настолько, что наконец-то нашла в себе силы подумать о мужчине рядом и семье.

И как только я позволила себе расслабиться, Богдан Островский снова появился на моём горизонте. Ворвался без стука. Нарушил все возможные границы. Вывернул душу наизнанку…

Но это уже совершенно другая история.