Глава 19

Москва, квартира Ивлевых

Как Петр курить отправился, так я за ним и пошел.

Стал просто в подъезде так, чтобы на меня дым от его сигареты не шел. И костюм пропахнет, что ни к чему, да и пассивное курение, говорят, еще вреднее, чем обычное. Потому что организм не закален тем ядом, что сигареты выделяют, даже частично. Так что оно мне совсем не надо.

— Петр, а как ты отнесся к тому, что Инна решила Аришку в деревню отправить?

Он очень удивленно посмотрел на меня и сказал:

— Так она же больше года в Святославле уже жила с Эльвирой и Аполлинарией. Пусть бабуля пообщается с правнучкой…

Услышав это, я понял, что он мне сейчас озвучивает ту версию, что Инна ему в душу влила, а его все и устроило.

— Слушайте, а вас не смущает, что у дочки вашей родители все же есть? Одно дело, я понимаю, на неделю дочку к бабушке отвезти. А другое дело — на несколько месяцев, как мне Инна сказала. Да и будем давай с тобой честны. Инна же наверняка несколькими месяцами не ограничится. Небось, до школы хочет сплавить Аришку Эльвире.

Петр как-то в сторону тут же посмотрел, так что я понял, что угадал. План подкинуть дочку на подольше со стороны Инны либо был ему уже озвучен, либо он сам о нем догадался. Но потом все же мне ответил:

— Но если даже так, Паша, к чему мне каждый вечер со стороны Инны жалобы выслушивать, что она с двумя детьми управиться не может, что Аришка вся такая активная и покоя ей не дает? Братика постоянно задирает, он плачет. Дерутся они в итоге все время. Так что она в результате вся на нервах, не высыпается. Потом на работу приходит, а ей же коллективом руководить надо…

— Ну а почему тогда не обратиться к специалистам, чтобы они подсказали, каким образом сделать так, чтобы сестричка над братиком шефство взяла, а не видела в нем вызов со стороны внимания к ней родителей? — спросил я.

— Чего? — вылупился на меня Петр. — Какой вызов?

— Я не педагог, но это же классика, — терпеливо начал объяснять я. — Случается так, что старший ребенок обижается, когда еще один ребенок в семье появляется. Видит, сколько внимания, которое раньше ему уделялось, на малыша теперь обращается. Ревновать начинает. Специально младшего ребенка обижать и задирать начинает, чтобы хотя бы даже гневное внимание, но все же получить от своих родителей снова.

И в этой ситуации надо мудро поступать. Говорить, в частности, что младший ребенок — это хорошо, что с ним весело потом будет. Что надо только подождать немножко, когда он подрастет, для того, чтобы с ним в разные интересные игры можно было играть.

Надо все делать для того, чтобы старший ребенок с нетерпением ждал, когда младший подрастет и понимал, что для него это на самом деле благо. Кто мешал вам Аришке привести примеры, как она одна сидела и скучала раньше, когда погода не позволяла на улицу выйти с другими детьми и поиграть? А малыш подрастет и не надо будет в плохую погоду от скуки мучиться. Можно сидеть дома и играть с братом своим.

Ну и сделать, кроме этого, естественно, все для того, чтобы старший ребенок чувствовал, что про него вовсе не забыли, что любви у родителей достаточно и для него.

— Слушай, — ответил мне Петр, нервно оглядываясь по сторонам, словно пытаясь понять, не находится ли Инна рядом. — Ты бы лучше Инне все это рассказал, ладно? Потому как если она согласится, то я, естественно, совсем не против, чтобы Аришка с нами жила. Дочь все же…

Но я вот с детьми совсем не умею управляться. Прости, но я совсем не педагог. И как вот сделать все то, что ты сейчас сказал? Вещи-то вроде правильные, но, по-моему, именно Инна как мать должна этим заниматься. Я страну защищаю, на службу хожу исправно. Все, что нужно, в институте нашем выполняю. Вроде бы на хорошем счету числюсь…

Но сделать так, чтобы дочка не ревновала, как ты говоришь, к младшему, и у них скандалов не было? Ну вот вся эта твоя педагогика, ты знаешь, она мимо меня. Инна, как жена, должна всем этим заниматься, я так считаю. С ней тебе и надо переговорить!

В общем, я просто махнул рукой, поняв, что Петр от этого вопроса самоустранился. Видимо, ему и самому легче, что драки и скандалы между детьми прекратились в связи с тем, что старшего ребенка в деревню сослали.

Ему тоже тише и спокойнее стало жить, что, с его точки зрения, полностью окупает сделанное…

Да уж, конечно… Семейка… И Аришку жалко, и Эльвиру с Трофимом…

* * *

Галие в тот вечер, когда гости разошлись, не стал уже ничего рассказывать про наш разговор с Петром. Она очень много старалась, чтобы день рождения ее на уровне прошел, и теперь была довольна, видя, что все у нее получилось. Душевный вышел день рождения, без каких-то напрягов, со множеством шуток и приятными тостами в ее адрес. Так что, с моей точки зрения, портить ей сейчас настроение такими новостями, было бы очень нехорошо.

Дети, наигравшись с другими малышами, вырубились так, что я знал, что их теперь из пушки не разбудишь. Они у нас молодцы, потому что есть дети, которые после шумного дня рождения потом дают жару своим родителям — истерят и не спят. Наши, слава богу, не такие, чем сильнее их утомишь, тем крепче и дольше они дрыхнут, прекрасная у обоих нервная система. И болеют редко — счастливчики мы с Галией…

Так что, когда мы, проводив всех гостей, остались вдвоем в гостиной, я никаких неприятных тем специально не поднимал. Душевно отпраздновали — и часть этой душевности словно и после ухода гостей в квартире осталась. Настроение у жены было великолепным, Галия, уютно устроившись на моем плече, вспоминала то один эпизод с сегодняшнего праздника, то другой, а я их комментировал, высказывая и свое впечатление от него.

Так что вечер у нас закончился мирно и красиво…

Ну а на следующее утро я первым подскочил, пока вся семья еще спала. День-то для меня весьма специфический! Три года прошло, как я в прошлое попал! 10 февраля 1974 года!

Вышел аккуратно из спальни, подошел к зеркалу. Вгляделся внимательно в свое лицо, ставшее уже таким родным и привычным за все эти годы. Повзрослел, конечно…

Вспомнил, как когда меня в больничку привезли три года назад, отражение свое в окне увидел… Ну что же, три года прошло, и теперь в зеркало смотреть совсем не стыдно. От прежней субтильности ничего не осталось — плечи широкие, фигура вполне себе спортивная. Поразившие меня тогда лопоухие уши меньше не стали, но теперь смотрятся гораздо более органично — ряху-то я разъел! Они раньше такими огромными казались по сравнению с тощим и недокормленным лицом Пашки… Ну да, питался он скудно, деньги же семья старшей дочке отправляла, ей нужнее, да и физкультурой не занимался.

Но помимо гордости за то, что запущенное когда-то тело я в полный порядок регулярными физическими упражнениями привел, гораздо большая гордость была за то, как я жизнь Пашкину повернул. Доказал, что и в шестнадцать лет сильная воля и знание того, что и как нужно делать, горы могут свернуть. Вернулся обратно в Москву, в которой всю прошлую жизнь прожил, мне так намного привычнее, здесь уже репутацию себе составил приличную, ну а самое главное — вместо безответной влюбленности в девушку, оказавшуюся сестрой, что Павла тогда окончательно подкосило, жена у меня теперь любимая и двое сыновей… Да, семья — это самое важное. Галия у меня и красотка, и умница…

В принципе, можно сказать, что справился я с исправлением неудалой прежде судьбы Пашки «на ура».

Но при этом я также прекрасно понимал, что были у меня для этого и определённые возможности, которых не было бы, к примеру, в девяностых, если бы я не в 1971 год попал, а в 1991-й… Все же сейчас стабильная страна, и при этом в ней на самом деле для молодых есть все возможности… Не для красного словца… Стоит только комсомольцу выделиться, показать, что у него потенциал есть, и на него тут же внимание обращают… Как со мной и Сатчаном тут же и вышло, а дальше он толкового молодого парня уже и к другим серьезным людям потащил показывать. Бортко, потом Захаров… И ведь и из КГБ на меня быстро вышли и тут же мной заинтересовались сугубо в положительном плане.И Межуев из КПК тут же толкового молодого парня приметил и даже и дело для меня нашел…

Нет, в СССР реально очень хорошо с молодежью работа поставлена… Ты только покажи свои таланты, и будешь нарасхват. Все дороги открыты. Будь ты даже с самых низов.

А попади я в 1991 год… Грохнули бы меня тогда, скорее всего. Полез бы я в бизнес, чтобы семью кормить, а там же, если с рэкетирами не делиться, плохо все с тобой будет. А я терпеть ненавижу всяких такого рода вымогателей, еще с прошлой жизни. Вряд ли смог бы шею свою согнуть достаточно низко, чтобы не выделяться, характер у меня непростой, а с выделявшимися быстро тогда вопросы решали.

Нет, 1971 год — это просто прекрасно! Дополнительные возможности повзрослеть, заматереть и насладиться жизнь в еще очень даже великой стране. Эх, помочь бы ей остаться великой и в восьмидесятых.

Но дальше ностальгировать мне не дала жена, тоже подскочившая с постели. Удивилась тому, как я ее нежно обнял, а потом на руках закружил по квартире.

— Что это ты такой сегодня какой-то особенный? И на меня так странно смотришь? — спросила меня жена, весело смеясь.

И хотел бы ответить про годовщину с попаданием, и про то, как перед ее пробуждением про нее думал, что больше всего мне с ней повезло, как с женой, но увы, никак. Некоторые темы мне нельзя поднимать даже с самым родным человеком в этом времени.

Пока я Тузика выгуливал, жена завтрак готовила. Ну как готовила, со вчера много всего осталось, выбирала, что лучше поскорее съесть из того, что пропасть может, да чайник грела.

Долго мы на улице не задержались. Уж на что Тузик закаленный «двортерьер», не какая-нибудь нежная породистая собачонка, которая при любом порыве ветра к хозяйке бежит на руки, но задувало на улице так, что даже меня покачивало от порывов ветра, что уж про пса говорить! Еще немного и он летать вполне мог начать! А уж как снежная крупа в глаза залетала! Так что по итогу именно Тузик меня, быстро свои дела сделав, домой и потащил раньше времени. С видом — ну его нафиг такие прогулки!

Ну и он же умный пес, он помнит, что в холодильнике после вчерашнего куча всего мясного. Тут и в хорошую погоду гулять долго неохота будет.

Вернулся, а Галия мне с порога:

— Слушай, Паша, а я вчера тебя забыла спросить — ты с Петром по поводу Аришки поговорил-то, не забыл из-за всей этой чехарды?

— Поговорил, милая, только толку с этого никакого не было, — вздохнул я. — «Педагогика — это не мое», «дети дрались и мешали Инне высыпаться, а у нее ведь руководящая должность», «детей воспитывать жена должна, а у меня служба»… Ну и все в таком вот духе. Я так понял, он сам был рад от старшей дочери избавиться. Тише стало, спокойнее…

— Вот же ж… Подкаблучник! — возмущенно сказала Галия. — Надо, получается, в деревню ехать, и там уже с Эльвирой разбираться!

— Да я бы хоть сейчас… — вздохнул я. — Но ты глянь в окно. И разговор накрылся, и банька медным тазом.

Разговор с женой на эту неприятную тему о нахальстве Инны я постарался побыстрее свернуть — ничего в нем хорошего нет, а если уж мы дома застряли сегодня, то лучше попытаться вернуть то настроение, что у нас было вчера вечером. Мы не только то, что едим, но и то, чему позволяем нас волновать. И у меня получилось — пара наводящих вопросов про вчерашний день рождения, и жена, снова начав улыбаться, охотно переключилась на тему, как вчера у нас все классно прошло.

Ну а что касается Эльвиры — попадем мы все же в деревню, авось в следующее воскресенье уже с погодой повезет. Там и будем вопрос этот решать.