Глава 13

Воскресенье, 14.02.71 г. Дом Домрацких-Ивлевых.

— Как погибла?

Меня переполняли эмоции. Значит, у меня была собака. Мне показалось, я даже вспомнил, какой была её шерсть наощупь. Да ну, не может такого быть — сам себе уже внушаю. Так пытаюсь вспомнить побольше из своего детства, что уже ложные воспоминания полезли.

— Как её звали?

— Умка.

— Мальчик значит.

— Девочка. Умница.

— Блин, — я расстроился. — Что с ней случилось?

— Нашли как-то утром. Между частоколом забора голова застряла. Висела на заборе, головой зацепившись.

— Как такое могло случиться? — воскликнул я. — Она что, через забор прыгала?

— Да нет. Она на цепи была.

— Сорвалась с цепи?

— Ошейник расстегнулся.

— Он может расстегнуться?

— Не знаю. Наверное, может.

Печально. Очень печально. А эта тема может иметь отношение к Пашкиному прыжку с моста?

Я слонялся из кухни в комнату и обратно. Мысли скакали с темы на тему. Было стойкое ощущение, что я забыл что-то очень важное.

Иван и его Вероника? Да, очень хотелось добротой отплатить человеку, что вытащил это тело из ледяной реки. А то мог попасть в Пашку, да благополучно и затонуть под мостом. Но! Будь я на самом деле так юн, как Пашка, уже бежал бы сейчас к Ивану, вилял хвостиком и спрашивал, чем помочь. Но я не был — жизнь меня и потрепала, и многому научила. Я ему свою помощь предложил? Предложил. Где меня найти он знает? Знает. Вот и нечего навязываться — понадоблюсь, и он сам придет. Да еще и больше меня будет слушать, раз сам заявился. Никто не ценит то, что слишком легко достаётся.

Да и было у меня ощущение, что никуда эта история от меня не денется, надо только подождать. Иван был парнем хорошим, однозначно, но впечатление гиганта мысли не производил. И какой-то он нерешительный — явно никто его не учил науке самому принимать сложные решения. Служба, в принципе, для него — на ней всегда скажут, что и как делать, и ему будет достаточно уютно жить. Но вот в такой вот пограничной ситуации, как с Вероникой, когда начальство не спросишь, что делать — его явно клинит.

Ну ладно, с Иваном — надо хоть портфель на завтра собрать. Где этот раритетный саквояж? Я взял дневник, пролистнул быстро. Интересно, как Пашка учился?

За две четверти уже были проставлены оценки. По алгебре, геометрии, физике, химии, русскому, черчению и НВП — четвёрки. По остальным — пятёрки. По физре три. Классический гуманитарий. Ну ничего, мы это тщедушное тельце в порядок приведем, между делом подумал я. Вот уж чего никогда не понимал, так это хиленьких, забивших на физическую форму пацанов. Одно дело, если со здоровьем проблемы. Но если ничего серьезного нет, то здоровое тело — это основа основ. И мозги работают лучше, и выносливость выше, я уж не говорю про самооценку и про способность защитить близких людей.

Так, о чем это я, школа. Надо посмотреть расписание на завтра. Прошедшая неделя в дневнике была заполнена, а следующая пустая. Я решил расписать бабулин паркер. Заодно дневник заполнить.

Почерк у меня был из прошлой жизни, не имеющий ничего общего с Пашкиной каллиграфией. Ну что ж, буду всем говорить, что, падая с моста малость повредил правую руку: запястье потянул и сустав большого пальца выбил. Типа, писать трудно, хорошо, хоть так получается. Для начала сгодится. А там может все забудут, какой раньше почерк был. Кому какое дело до простого школьника.

Завтра намечались два урока Физры, Алгебра, Геометрия, Литература и Рус. яз.

Вторник — Французский…

О, вот это попадос! Я английский учил. По-французски могу сказать только «Пардон муа». Но как это пишется и что означает знаю только приблизительно.

— Ба! — бросив всё, вбежал я в кухню. — Ты какой язык учила?

— Английский, французский, немецкий и латынь, — испуганно отрапортовала она.

— Как это? — не поверил я. Бабуля неопределённо пожала плечами.

— Серьёзно? Ты три иностранных языка знаешь? Это где ты так училась?

— В нынешней западной Белоруссии. На самом деле, я ещё польский знаю.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, — восхищенно признался ей я. — С французским у меня беда. Поможешь?

— А что у тебя с ним?

— Я его не знаю.

— Как не знаешь? Мы же с тобой разговаривали. И много.

— Ба, забудь. Жизнь разделилась на «До» и «После».

— О чём ты? — не поняла меня бабушка.

— До падения с моста и после него, — пояснил я ей и вдруг вспомнил про мать. — А который час? Нам на вокзал не пора?

Ходики у бабули в комнате показывали без четверти полночь.

— Поезд в 1-28. Идти 20 минут. В час лучше уже выйти. Через час и 15 минут выходим, — решил я.

Спустя час бабушка пошла одеваться.

Я был одет. Поискал в сенях мужские рукавицы, но не нашёл. Это плохо. Если с вокзала 20 минут тащить что-то тяжёлое, руки задубеют.

Я вернулся в хату.

— Ба, найди, пожалуйста, любые рукавицы на меня. Я свои где-то просёмал.

Бабуля вскоре подала мне пару ношеных пуховых варежек.

— О, отлично, — обрадовался я.

Мы вышли в ночь. Город спал. Было так тихо, что хруст снега под ногами был слышен на всю улицу. Бабушка спешила, похоже, нервничала. Я предложил ей свой локоть, она взяла меня под руку.

До вокзала мы дошли без приключений. Когда мы подошли к одноэтажному зданию вокзала, она сказала.

— Поезда у нас стоят всего две минуты. Надо у вагона уже стоять, когда поезд придет.

— Хорошо, не волнуйся, — ответил ей я. — Всё будет хорошо.

Мы обошли здание вокзала, прямо за ним были пути. Перрона не было. Слева хорошо был виден яркий прожектор. Это поезд уже подъезжал. Я увидел у здания вокзала смотрителя в форме и подбежал к нему уточнить, где примерно будет пятый вагон. Он подсказал мне, что лучше пройти вперёд.

Я вернулся к бабуле и повёл её под руку вдоль путей. Она несколько раз поскользнулась, хорошо, что держалась за меня.

Поезд подъезжал, издали уже слышен был стук колёс. Бабушку охватило волнение, которое передалось и мне.

Мы завороженно смотрели на подъезжающий поезд. Дизель у тепловоза и так очень шумный, а как состав начал тормозить, так вообще, скрежет металла, казалось, разбудит весь город.

Мимо проехал тепловоз. Я искал глазами номера вагонов, пытаясь понять, откуда считать пятый вагон, с головы или с хвоста состава. Нумерация началась с единицы. Мы смотрели на проезжающие мимо нас вагоны и шли вперёд. Наконец, поезд остановился.

Только в некоторых вагонах открывались двери. Похоже, этот полустанок у пассажиров не очень популярен. Вот в пятом вагоне открылась дверь. Пол вагона оказался очень высоко. Проводница протерла поручни, и мы увидели маму, готовящуюся на выход. Она волокла за собой и перед собой несколько мешков.

Я принимал их один за другим и бросал прямо на землю. Меня удивили короткие серые войлочные боты а-ля «прощай молодость» у матери на ногах, маячившие на уровне моих глаз.

— Это за эти сапоги вы отдали пятьдесят пять рублей? — спросил я удивленно, взглянув на бабулю.

Мать начала спускаться, я подал ей руку.

— Аполлинария! Где новые сапоги? — вместо здрасте спросила бабушка у дочери, моментально включив «режим депутата».

Мать спустилась и принялась было что-то говорить бабушке в своё оправдание, но тут сверху раздался голос проводницы:

— Ребенка примите! — возмущенно потребовала она, держа над ступенями за подмышки кроху в цигейковой серой шубе на вырост, войлочных сапожках и пуховой белой шапке.

Я быстро приподнялся на пару ступеней, обнял одной рукой малышку и спустился с ней на землю. Дверь вагона закрылась. Ещё несколько секунд мы стояли возле вагона. Поезд тронулся.

Ну и дела! У меня на руках малышка, которая сама не ходит. Большой мешок с чем-то и два мешка среднего размера. И такси здесь нет. Я огляделся. Ну должны же хоть какие-то частники поезд встречать!

Никого. Поезд ушёл. Несколько пассажиров, приехавших этим же составом, уже давно рванули по домам. Мы одни стояли у путей.

— Здравствуй, мама, — только и сказал я. Могла бы уточнить, что её надо с машиной встречать. Или хотя бы с санками. Ругаться с ней было сейчас бесполезно. Надо думать, как домой попасть.

— Бабушка, иди в здание вокзала, будешь сторожить мешки. Мы с мамой возьмём ребёнка и один мешок поменьше и пойдём домой. Я вернусь и второй ходкой перенесу оставшиеся мешки.

На одной руке у меня было дитя. Другой рукой я взял большой мешок и понёс его к вокзалу. Женщинам велел взять мешки поменьше и нести за мной.

Вокзал оказался закрыт.

Этот чел в форме встретил поезд и с чувством выполненного долга пошёл спать. Я молотил в двери рукой. Потом ногой. Я кричал.

Он, наконец, открыл. Обматерил и пригрозил милицией. Мне было пофиг. У меня на руках две бабы, мешки и младенец.

— Доброй ночи, — решительно сказал я ему и ломанулся в здание вокзала. — Эта женщина посидит у Вас минут сорок-час, пока я не отнесу домой ребёнка и не вернусь за ней и вещами.

Бабушка протолкнулась за мной. Смотритель, конечно, не хотел никого видеть на вверенной ему территории, но мы были уже здесь.

— Ба, садись и жди меня, — сказал я бабуле, показывая на тройные откидные деревянные кресла с подлокотниками. — Я постараюсь как можно быстрее обернуться. А вам от всей души большое человеческое спасибо, — пожал я руку смотрителю свободной рукой.

Мать держала уже в руках один из мешков. Я пересадил на другую руку малышку и стремительно направился к выходу. За спиной раздались приглушенные ругательства. Пуская ругается. Лишь бы бабулю не выгнал.

Мороз крепчал. А на малышке не было шарфа. Не было варежек. Господи, Аполлинария! Как Пашка выжил с такой матерью?

Мы ещё не продвинулись ни на сантиметр к дому, а у меня уже затекли руки. Малышке было неудобно у меня на руках. Она похныкивала, к счастью пока не сильно. Но я чувствовал, что это ненадолго.

Я шёл быстро, как мог. Мать за мной не поспевала. Но я знаю, где лежит ключ от дома, сам хату открою. Пока малышку раздену, мама уже дойдёт.

Но как только мать перестала маячить рядом, Аришка испугалась и начала плакать в голос. Наорётся сейчас на морозе, опять заболеет. Пришлось остановиться, подождать, пока мама нас догонит. Она запыхавшись тащила мешок и на ходу пыталась говорить малышке что-то успокаивающее.

Наконец, мы свернули на нашу улицу. Я обрадовался, сделал последний рывок и, потеряв бдительность, поскользнулся с ребёнком на руках.

Как я летел! С высоты своего роста на спину. Малую держал на вытянутых руках. Её только тряхануло, но она очень испугалась и орала так, что пришлось матери бросить мешок и взять её на руки. Она спросила:

— Как ты?

Я кивнул головой, мол, живой. И она пошла с ребёнком в сторону дома.

Я полежал некоторое время, ловя ртом воздух. От удара у меня перехватило дыхание. Потом очухался немного, поднялся, взял мешок и побрел домой.

В палисаднике столкнулся с мамой, она шла мне навстречу.

— Ты куда? — спросил я, сильно удивившись.

— Тебя искать, — ответила она. — Что ты так долго?

— Всё нормально, — успокоил ее я. — Иди к малой.

Поставив мешок у входа на кухню, я пошел сразу обратно на вокзал.

Спина побаливала. Отбил, наверное, себе что-то. Только этого не хватало. Налегке дорога до вокзала показалась короче. Бабушка ждала меня в здании. Я взвалил большой мешок на плечо, а тот, что поменьше, взял в руку. Бабуля шла сама, я переживал, чтоб она не поскользнулась. Пожилые если падают, то с последствиями. Но всё обошлось. Мы благополучно добрались до дома. Я бросил мешки там же, в кухне у входа. И сел на сундуке в сенях. Раздеться не было сил.

— Что с тобой? — спросила бабушка.

— Спать хочу, — ответил я и начал стягивать бурки.

Когда я, наконец, вошёл в дом, бабуля и мать сидели за столом. В хате было тепло и тихо. Я сел за стол, мне тут же подсунули под руки чашку с чаем.

— Спасибо, — пробормотал я, с удовольствием глотнув тёплый сладкий чай.

Фух! Словно в романе Джека Лондона побывал — холод, снег, тяжелая ноша, выживание! Так мечтал в детстве, так мечтал — намечтал, похоже, себе на голову!

— Ну что скажете? — спросил я. — Как это всё понимать?

— Аришка будет жить у нас, — ответила бабушка.

— Дамы, — устало начал я. — вы что, с дуба рухнули? Ребёнка от матери отнимать? Что там случилось?

— Инне надо практику проходить, учебу заканчивать, потом интернатура, — сказала мама. — Мы должны ей помочь.

— Помочь надо, — согласился я. — Сколько ей надо времени?

Мать замялась.

— Два года, — ответила за неё бабушка.

— Два года! — ошарашенно повторил я. — Как мы жить-то будем? Мне после школы придётся работать идти на два года. Потом в армию. Я так понимаю, учеба пока откладывается на неопределённый срок.

Мама с бабушкой посмотрели на меня очень удивленно.

— Ты о чем вообще говоришь, Паша? — сказала неуверенно бабушка. — Причем здесь ты? Твои планы? Твоя племянница — это не повод бросать учебу. Мы справимся, не впервой. Ты же ей не отец.

Вид и у нее, и у матери был очень встревоженный. Похоже, я опять «не вписался в поворот», включив мужика. Как сложно отыгрывать роль инфантила. Но надо как-то их тоже потихоньку приучать к моему новому амплуа. Не буду же я постоянно изображать сопляка незрелого. Так и привыкнуть можно.

— Кто будет сидеть с ребёнком? — спросил я. — У нас в городе ясли есть?

— Конечно, есть, — ответила бабушка. — Только там очередь.

— Надо пойти, с кем-нибудь договориться, — настаивал я. — Мама, тебе когда на работу выходить?

— В четверг на следующей неделе. Полторы недели еще гулять.

— Ба, за полторы недели надо малую в ясли пристроить.

— В городских яслях очередь, — запротестовала бабуля.

— Ба, включи всё своё обаяние и все свои связи. Но ясли у нас должны быть. Депутат ты или нет?

— Да разговоры пойдут, что я своим положением пользуюсь.

— Ба, вот сейчас вообще без разницы, кто что скажет! У нас форс-мажор.

— А говорил, французский не помнишь. И вообще, что это за тон, — возмутилась бабушка.

Я снова мысленно себя одернул. Зарываюсь.

— Не отвлекайся, — я полушутливо-полустрого посмотрел на бабулю. Тут мне пришла в голову мысль. — А на вашем заводе ясли есть? Ведомственный сад?

— Есть, конечно, — сказала мама.

— Завтра с утра бегом в партком узнавать насчет яслей, — сказал я ей.

— Профком, — поправила меня бабушка.

— Без разницы. Лучше вдвоем идите. Устраиваете там сидячую забастовку с голодовкой, пока вам не дадут ясли, — инструктировал я их. — Понятно?

— Понятно, — сказала бабуля.

— Хорошо. Теперь давайте дебет с кредитом сведем. — продолжил я. — Какие у нас доходы? Какие обязательные и разовые расходы? Какой дефицит? И какой у меня срок, чтобы этот дефицит закрыть?

Мать с бабушкой снова изумленно посмотрели на меня. Я улыбнулся им как ни в чем ни бывало, показывая, что это была такая шутка. Потом сходил к себе, принёс тетрадный листик и ручку.

«Работа, работа, работа» — стучало у меня в голове.

Женщины переглянулись, но потом, пожав плечами, сели со мной за стол и стали описывать наше финансовое положение. Я все записывал на листке.

— У меня 60 рублей оклад, — сказала бабушка.

— Грязными? — уточнил я.

— Да.

— Значит, минус подоходный, — сделал вывод я. — Что там ещё? Профсоюзный? Сколько процентов?

— Один процент профсоюзные взносы и три партийные, — подсказала бабуля.

— Это сколько минус? — считал я в уме все вычеты. — Семнадцать процентов? Ничего себе. Социальное государство.

Обе на меня недоуменно и неодобрительно посмотрели. Да, надо приучиться держать рот на замке. Не дай бог такое ляпнуть при посторонних! Запишут в неблагонадёжные, буду следующие двадцать лет грузчиком работать или кочегаром.

— У меня 110 рублей оклад, — сказала мама.

— Вы говорите сразу, сколько на руки, — попросил я. — Что мне делать с вашими окладами?

— 43 рубля, — сказала бабуля.

— Почти 95 рублей, — добавила мать.

Я записал их зарплаты в столбик и сложил: 138 рублей.

— И вы ещё 70 рублей Инке высылали? — опешил я.

— У меня ещё пенсия, — скромно сказала бабушка, — 85 рублей.

Я, по незнанию, не смог оценить, много это или мало. Достойная пенсия, сделал я вывод и всё. Не мог вспомнить, какие были пенсии во времена моей молодости.

Итого, считал я в столбик, 223 рубля. Минус 70 рублей Инке. Остаётся 153 рубля на четверых. Да уж, потирал я затылок. Тут не то что мясо. Тут молоко не каждый день. Я уже молчу про фрукты ребёнку.

Звякнули ходики. Я глянул на часы, время три часа утра.

— Ладно, — сказал я, вставая и задумчиво почесывая голову, — давайте спать. Утро вечера мудренее. Как мне завтра часов в семь встать? Есть будильник?

Бабушка принесла из своей комнаты большой латунный будильник с двумя колоколами. Помимо основного циферблата с часовой и минутной стрелкой на этих часах было ещё два циферблата. Один, снизу, показывал секунды. А на втором, сверху, устанавливалось время будильника.

Часами давно никто не пользовался. Они стояли. Я завел будильник, он начал громко тикать. Я установил на нём время по бабулиным ходикам и стал разбираться с будильником. Сначала поставил его на семь часов. Потом решил проверить, сработает ли он, и переставил на три часа пять минут. Стал двигать стрелку часов к времени будильника, ничего не произошло. Я догадался, что будильник заводится отдельно и стал вращать нужную ручку.

С первого же движения будильник зазвонил как ненормальный. Он звонил секунд пятнадцать во все свои два колокола.

Аришка проснулась, перепугалась и заорала дурниной. В новом незнакомом месте, без матери. Мы её еле успокоили. Мне пришлось минуты две делать «а-та-та» будильнику. Пока малышка не признала, что он достаточно наказан.

— Зато я теперь знаю, как он выключается, — попытался пошутить я. — Спокойной всем нам ночи.

— Хмыхмумуму, — пробормотала в ответ мне бабушка с очень хмурым видом. Я не стал уточнять, что она хотела сказать.

К половине четвёртого утра мы, наконец-то, расползлись по своим койкам. Я уснул без задних ног.

Когда зазвонил будильник я долго не мог понять, что это за треск. Мне снился подъезжающий поезд. Бабуля еле растолкала меня. Я вскочил, не понимая, где я.

— Семь часов, — сказала она мне.

Я пошел умыться. Хорошо вода была холодная. Хоть глаза продрал.

Я покидал в саквояж учебники русского, литературы, алгебры и геометрии. От физкультуры у меня должно быть освобождение. Интересно, будут тут у меня справку требовать? Тетрадки, дневник, линейка, карандаш, бабулина ручка и огрызок серого ластика.

Я готов. Ой, а сейчас же в школу в форме ходят? Я огляделся в поисках костюма. Не увидел.

— Ба, а где моя форма? — спросил я, входя в кухню.

— На месте, — ответила она.

— А где место?

Она зашла в гостиную и жестом подозвала меня. Я подошел. Бабушка закрыла дверь. На ней с обратной стороны на гвоздике висела вешалка с темно-серым костюмом и голубой рубашкой. На лацкане пиджака красовался комсомольский значок.

— В жизни бы не догадался там искать, — рассмеялся я и снял костюм с вешалки.

Быстро переодевшись я огляделся в поисках зеркала. Были у меня некоторые сомнения. Зеркала нигде не нашёл.

— Ба, — опять позвал я. — где зеркало?

Она опять жестом позвала меня с собой. Привела в свою спальню. Там стоял полированный шифоньер на ножках. Она открыла его ключиком и распахнула крайнюю створку. Внутри было зеркало. Не в полный рост, но по пояс я себя увидел.

Да уж. Пацан зелёный обыкновенный. Даже усы только-только начинают расти. Худой лопоухий брюнет с тёмными глазами. Хотя, морду нажру с годами, и уши по размеру станут.

Подошла бабушка. Взгляд её был озабочен. Она поправила мне воротник рубашки: вытащила его и расправила поверх воротника пиджака. Медленно разгладила.

— Что, сейчас так модно? — удивился я.

— Модно, модно, — сказала улыбаясь она. — Иди завтракать, модник.

Я вышел за ней в кухню, там уже сидела за столом сонная мама с Аришкой на руках.

— Папа, — сказала малая, протягивая ко мне ручонки.