Глава 3

Четверг, 11.02.71 г. Святославская городская больница.

Мужики сразу повскакивали.

— Что ещё? — первым включился доктор. Тренированный. Старший сержант немного тормознул, но тоже быстро пришёл в себя.

— Там больной помирает! — доложил я.

— Где там? — недовольно переспросил Юрий Васильевич, выходя в холл.

— У нас в палате, в Хирургии.

Доктор быстрым уверенным шагом направился к нам. Я за ним. Ноги замёрзли! Первым делом, когда мы вошли в палату, я засунул их в свои тапки.

— Только что загрузился, — доложила сестра.

Доктор наклонился над мужиком, потом вдруг резко схватил его за руку и за ногу и сдернул с койки на пол. Быстро встал перед мужиком на колени и своим здоровенным кулачищем с размаху ударил его по груди. Потом ещё раз.

Сестра в этот момент держала мужика за горло.

— Есть, — сказала она, — даже отжиматься не пришлось.

Доктор отхлестал мужика по щекам, и тот открыл глаза.

— Так. Надо его на койку поднять, — сказал доктор.

— Что ж вы, батенька?! — осуждающе выговорила сестра мужику.

Бедный мужик хлопал глазами, пытаясь приподняться, но доктор ему не позволил.

— Помогите мне, — потребовал Юрий Викторович.

Я подошёл к нему, но меня отодвинул Ефремов, стоявший, как оказалось, всё это время в дверях.

Вдвоем с доктором они подняли мужика на его койку.

— Тощий, а такой тяжёлый, — кряхтя, проворчал старший сержант.

— Ты давай это брось, — сказал мужику доктор, держа его за запястье. — Ещё не хватало из-за бабы сдохнуть.

— Я не из-за бабы, — промычал мужик, — я из-за детей переживаю.

В этот момент сестра принесла штатив с полной бутылью. Я даже не заметил, когда она успела выйти из палаты. Заметил только, когда вернулась.

— И из-за детей не надо так убиваться, — успокаивающим голосом сказал доктор и поставил мужику в вену капельницу, — зачем детям отец в белых тапочках?

Сестра примотала иглу бинтом к руке и ушла. Доктор ещё немного постоял и тоже ушёл. Никто и слова не сказал, что в палате сигаретный дым коромыслом.

— Петрович. А давай хату им спалим, — сочувственно предложил Митрич мужику.

— Это моя хата, — ответил равнодушно Петрович. Успокоительное ему, что ли, вливают? Лежит как зомби, в потолок уставился. У него, похоже, нос сломан. Но чуть не скопытился он сегодня не от этого. С сердцем шутки плохи. Уж я-то знаю.

Но доктор. Красавчик. Голыми руками Петровичу движок завёл.

Как здесь интересно.

Ещё бы понять, с какого перепугу Пашка Ивлев с моста бросился? Молодой же, вся жизнь впереди.

Пришла медсестра.

— Варлен Дмитриевич, укольчик! — обратилась она к деду.

— Нет меня, — спрятался под одеяло дед.

— Рано ты, горемычный, прятаться начал, — подколола деда сестра, стаскивая с него одеяло, — сорок уколов! А сейчас только третий.

— Вот ты ехидна, Валька! — обиженно заявил Митрич, заголяя живот.

— А не надо было лису хватать, — строго сказала она, уколола деда и вышла из палаты.

— Она курицу задушила! — крикнул Митрич ей вдогонку, сжимая кулаки то ли от боли, то ли от ненависти к лисе.

— Вилами её надо было, — посоветовал Иван.

— Тебя лиса бешеная покусала? — удивился я.

— Может и не бешеная. Но всё равно тварь. Всю икру разодрала, — ответил дед, задирая на правой ноге пижаму и показывая толстый слой бинтов с жёлтым пятнами.

— А что за имя такое: Варлен? Иностранное? — полюбопытствовал я.

— Сам ты иностранный. Варлен это Великая АРмия ЛЕНина, — гордо сказал дед.

— Понял, — усмехнувшись про себя сказал я и лёг на кровать. В животе заурчало.

— А когда здесь кормят? — спросил я.

— Жрать хочешь? Значит, жить будешь, — отозвался Иван. — Скоро, наверное, накормят. Митрич, когда завтрак?

— В 8 утра. Ещё час ждать, — ответил дед.

А есть так хотелось! Такого сильного голода я давно не испытывал. Что значит молодой организм. А мозги старые. Передо мной здесь такие возможности открываются исключительные. Рациональная часть моей личности все еще отказывалась до конца поверить в произошедшее. А вот эмоции давали о себе знать. Периодически ловил себя на том, что испытываю что-то похожее на эйфорию, ловя кайф от ощущения молодости, силы, бурлящей в жилах энергии.

И всё же. Почему ты, братец Пашка, с моста прыгнул? С высоты своего опыта я видел только одну объективную причину для такого поступка: смертельная болезнь с мучительным концом. Со всем остальным можно и нужно жить.

Хотя в юности любой мало-мальский стресс воспринимается как трагедия вселенского масштаба.

Я прикидывал варианты «трагедий», с которыми мог столкнуться Пашка.

Первое, что пришло в голову: несчастная любовь. Влюбился паренек в девицу стервозную. Сам-то с виду неказист, шансы закадрить не самые лучшие, мягко говоря. А она может еще поиздевалась как-то или условие какое поставила невыполнимое. Мог пойти с горя и сигануть. Хотя, конечно, такой сценарий говорит не в пользу Пашкиного характера. Глупость откровенную спорол.

Второе: с родителями не повезло, они алкаши или психопаты. Но всегда можно сбежать от них, поступив учиться куда-нибудь, где есть общага. Да хоть в суворовское училище.

Третье: в школе с учителями или одноклассниками проблемы. — Смотри вариант номер два.

Безвыходных положений не бывает.

В палату заглянул Ефремов и кивком головы вызвал в коридор Николаева. Коротко проинструктировал его о чём-то и ушёл. Иван вернулся на свою кровать и опять закурил.

У меня уже в горле першит от дыма и глаза слезятся. Ну ничего. Скоро у них сигареты закончатся.

Из коридора послышался громкий стук каблуков, в комнату почти вбежала женщина лет пятидесяти плюс-минус. Выше среднего роста, тёмно русая, стройная, миловидная. Ей бы выспаться и была бы красавица.

— Павлик! Сынок! — бросилась она ко мне.

Я резко сел в койке. Вот так номер. Это моя матушка. Она присела рядом, обняла меня и расплакалась. В дверях показался Ефремов.

— Ну-ну, — обнял я её за плечи, — всё хорошо.

— Ты не пришёл вчера домой! — сквозь слёзы жаловалась матушка. — Я ходила к участковому. А ночью позвонили, сказали, что ты в реку упал, и тебя отвезли в больницу.

В реку упал — хорошо сказано. Она не знает, что я сам прыгнул? Или не хочет говорить при всех? Я взглянул на старшего сержанта. Он молча стоял в дверях и многозначительно сверлил меня взглядом. Что-то тут не то.

Ну упал, так упал.

— Тут такое дело, — начал я. — Похоже, я вчера головой сильно ударился. Короче, не помню я ничего. Совсем ничего.

— Как?! — опять зарыдала почти уже успокоившаяся мать.

— Как-то так, — не нашелся я, что ей ответить.

Матушка оглянулась на Ефремова. Тот только развёл руками.

— Но что-то же ты помнишь?! — в надежде спросила она.

— Последние несколько часов помню. И всё, — соврал я.

— Как же так?! — прижала она к губам непонятно откуда взявшийся тряпичный носовой платок. — Но это же пройдёт?

Матушка опять оглянулась на старшего сержанта. Тот пожал плечами.

— Вы бы к доктору зашли, — подсказал он ей.

— Да-да, — сказала матушка, вставая, — иду!

Она вышла из палаты. Мне она понравилась. Мягкая, нежная, немного неуверенная. Обо мне так искренне беспокоится! Это так трогательно.

Я посмотрел на старшего сержанта. Он стоял, опершись на дверной косяк, и курил!

— А можно мне в палату для некурящих? — спросил я.

— Ты будешь лежать здесь. Под присмотром Николаева, — тихо, но жёстко ответил Ефремов. — Или мы с доктором дадим ход твоему делу, и ты ляжешь в психушку, — проговорил он с нажимом. — И тебя поставят на учёт. Выбирай.

У меня челюсть отвисла. Так меня здесь опекают? Исправляют мои ошибки? Не дают пацану испортить себе жизнь? За какие такие заслуги? Или не так: за чьи заслуги? Явно не Пашки Ивлева. Похоже, у меня батя здесь в авторитете.

И мама у Пашки хорошая. Так что родители-придурки это похоже не его случай. Причину Пашкиной «трагедии» надо искать в другом.

В палату вернулась мама. Лицо ее было встревожено. Она села ко мне на койку и погладила по голове.

— Я на работу. Скоро придёт бабушка, принесет поесть и тёплые вещи, — сказала она, поцеловав меня в лоб.

О, ещё и бабушка есть. Парень вообще в шоколаде.

Матушка ушла. А я лежал и обдумывал ситуацию.

— Как настроение? — подсел ко мне Николаев. Ему явно что-то было нужно.

— Нормально, — ответил я, вопросительно взглянув на него.

— Как самочувствие?

— Нормально.

— А с моста вчера чего сиганул?

— Я не помню. Может, я поскользнулся и нечаянно упал?

— Конечно, — задумчиво проговорил Иван. — Нечаянно через перила перелез...

— Я честно не помню. Может, конфликт какой-то с кем-то? Ты ничего не слышал? — спросил я.

— Нет.

— Может, в школе что? — не терял надежду я.

— Не знаю.

— Может у меня любовь безответная?

— Гадать можно до второго пришествия, — оборвал меня Иван.

— А кстати, какое сегодня число?

— 11 февраля.

— Семьдесят первый год?

— Ну а какой же?

— Я так, уточнил просто.

— Завтрак! — послышался в коридоре зычный женский голос.

— О! Поедим! — обрадовался я. — Пойдемте?

— Куда? — хором спросили Митрич и Иван.

— На завтрак.

— Сиди. Сюда принесут, — осадил меня дед и сел в кровати. Он вообще мало ходил. Видимо, лиса его сильно потрепала.

Я ждал, сидя на кровати и нетерпеливо потирая руки о колени. Вскоре дородная высокая хохотушка, похожая на Нонну Мордюкову, в белом халате с темной косой, торчащей из-под белой косынки, вкатила в палату двухуровневую тележку, похожую на сервировочный столик на колесиках.

На тележке сверху я разглядел разваренную гречневую кашу в мисках из нержавейки. На втором уровне стояли кружки, накрытые подносом с хлебом. На каждом ломтике хлеба маленький кусочек масла.

— Проголодались?! — громко спросила буфетчица. — Налетай!

С её появлением как будто ураган в палату ворвался. Хохотушка проворно расставляла нам миски с кашей и кружки по высоким табуреткам у изголовья коек. Потом положила каждому на кружку ломтик хлеба с маслом.

— Приятного аппетита! — хохотнула она и скрылась в коридоре со своей тележкой.

Я был очень голоден. Жидкая каша закончилась быстро. Ложки у меня не было, и я кашу просто выпил и вылизал миску. Чай я выпил еще перед кашей, так как не пил со вчерашнего вечера. Дожевывая несчастный ломтик хлеба вместе с кусочком масла, я огляделся вокруг.

Митрич, заметив мой голодный взгляд, предложил мне свою кашу, так и стоявшую нетронутой на его прикроватном табурете.

— А ты? — спросил я его для приличия, находясь на низком старте у своей койки. Митрич только махнул рукой.

Вторая тарелка с кашей продержалась чуть больше, её я вылизывал уже не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой. Сложив пустые миски одна в другую, я, наконец-то, заметил, как переглядываются Иван и Митрич.

— Аппетит хороший. — с усмешкой сказал Иван.

Мне было всё равно. Утолив голод, я почувствовал острое желание взять под контроль свою новую жизнь. Я подсел к Ивану.

— Как думаешь, долго мне здесь ещё торчать? — спросил я его.

— Если бы ты мог мне объяснить, по какой причине вчера с моста сиганул, я бы знал, что тебе ответить, — сказал он серьезно. — А так, пока мы не выясним, что тебя заставило это сделать, будешь сидеть здесь.

— Но почему? Я же не собираюсь повторять попытку.

— Это ты не помнишь ничего. А если вспомнишь?

— А если не вспомню?

— А не важно! Причина никуда не делась. Ты просто о ней забыл. Выйдешь из больницы, она сама о себе напомнит. И опять — здравствуй, мост.

— Логично, — ответил я. — Хотя, нет! Сейчас я уже, наверное, смог бы разобраться с любой проблемой.

— Да что ты, — язвительно ответил Иван.

Я не обиделся. Учитывая, как я сейчас выгляжу, это действительно прозвучало самонадеянно.

— Мне кажется, не обязательно именно в больнице отсиживаться. Думаю, дома тоже безопасно. Вряд ли причина там.

— С чего ты взял?

— Ну, ты видел мою матушку? Она классная.

— Ну, не знаю...

Я махнул на него рукой, вернулся на свою койку и попытался уснуть. Ночь была суматошной, я не выспался.

Я задремал, мне приснилась матушка улыбающаяся, добрая и ласковая. Не успел я насладиться своим сновидением, как в палату шумно вошла целая врачебная делегация.

Утренний обход, догадался я. Пока я спросонья протирал глаза, доктор Юрий Васильевич, стоя у койки пострадавшего от любовника жены Петровича, докладывал другому престарелому доктору об утреннем происшествии. Старичок доктор напомнил мне профессора Преображенского из х/ф “Собачье сердце”, очень похож. Он не спеша присел на стул, который ему предусмотрительно подставила Марина.

— Как Вы, батенька, себя чувствуете? — спросил старый доктор Петровича, держа его за запястье.

— Нормально, — ответил Петрович.

— Прекрасно, прекрасно, — повторял старый доктор, слушая Петровичу грудь. А потом он распорядился перевести его в Терапию.

— Хорошо, Демьян Герасимович, — ответила за всех Марина.

Демьян Герасимович перешёл к койке Митрича и разговаривал с ним какое-то время «за жизнь». Потом он перешёл к Ивану и тоже обсуждал с ним «дела семейные».

Посмотрев утром, как Юрий Васильевич кулаком реанимировал Петровича, я подумал, что старый доктор тоже не просто так с больными «ни о чём» разговаривает, он что-то для себя проверяет. Они тут приучены с любой проблемой справляться, как в анекдоте про русского космонавта, с помощью подручных средств и какой-то матери. Сейчас со мной будет говорить. Не спалиться бы, а то не выпишет.

— Ну-с, молодой человек. Как у вас дела? — пересел Демьян Герасимович к моей койке.

— Лучше всех! — как мог бодрее ответил я.

— Прекрасно, прекрасно. А чувствуете себя как?

— Тоже лучше всех. Домой хочу.

— А что Вам дома делать?

— К экзаменам готовиться. Десятый класс.

— Прекрасно, прекрасно. А какие у Вас планы после школы?

— Ещё не думал, может, в моряки пойду.

— Прекрасно, прекрасно. Так, в каком году Вы родились?

Подловил! Старый чёрт.

А у меня ещё профессиональная деформация: считаю только с калькулятором.

Как-то надо вычислить в уме, в каком же году я родился: 1971 минус 16 это 1971-10-6 это 1961-6 равно 1955.

— В пятьдесят пятом, — медленно ответил я с заметной задержкой.

Доктор всё это время не отрываясь смотрел на меня. Его хитрые глаза видели меня насквозь. Я смущённо улыбнулся и вскинул вверх руки, типа сдаюсь.

— Прекрасно, прекрасно, — завёл было свою шарманку Демьян Герасимович и вдруг сказал: — Но в школу Вам ещё рано.

— Да, я понял, — ответил я.

Демьян Герасимович так по-доброму улыбнулся, что я даже не расстроился.

Делегация направилась к выходу из палаты.

Я переглянулся с Иваном, он развёл руками, типа, ну, не судьба. Ладно, буду пока лежать в больнице.

Тут в палату одной головой заглянула девушка.

— Привет! — широко улыбаясь сказала она.

Ох, хороша, каналья! Наверное, как раз про таких говорят: кровь с молоком. Выше среднего роста, рыжая коса до пояса. Стройная, но при теле. Грудь, просто АХ.

— О! Вероничка! Ты как здесь? — спросил заметно оживившийся Иван.

— Земля слухами полнится, Ванечка! — игриво сказала она, вошла в палату, взяла стул у моей койки, оставленный после обхода, и уселась перед Иваном. — Говорят, ты вчера с Большого моста прыгал?

Я во все глаза наблюдал за молодыми людьми. Вероника вдруг повернулась ко мне.

— Это тебя спасать пришлось? — спросила она, с любопытством разглядывая меня.

— Павел, — представился я, протягивая ей руку.

— Э! Пашка! Куда руки тянешь? — рявкнул на меня Иван.

УПС! Мне же 16. Я взглянул на Ивана: глаза его метали молнии.

— Это Вероника, моя невеста, — сказал он с ударением на слове МОЯ.

— Понял, понял. Не дурак, — примирительно сказал я и лёг на свою койку.

Какой ревнивый. Но девка реально хороша. Если ещё и с мозгами, и добрая, то цены ей нет.

Вероника надолго не задержалась. Как я понял из их с Иваном разговора, у неё был перерыв, она спешила вернуться на учебу. Обещала забежать ещё раз вечером. Она оставила Ивану треугольный пакет молока и плюшку сердечком.

Чем хороши маленькие города, это относительно небольшими расстояниями. Трудно представить, как в Москве кто-нибудь два раза в день навестил бы кого-то в больнице между учебными парами. Судя по всему, городишко, куда меня занесло волей неизвестных мне сил, совсем небольшой. Как он там называется? Святославль? Ну, раз на больнице вывеска «Святославская». В какой хоть это области?

Я вдруг осознал, что уже не впадаю в ступор от одной только мысли о произошедшем со мной. Размышляю обо всем вполне отстраненно, даже с каким-то интересом. Все-таки человеческая психика — невероятно гибкая штука, ко всему приспособиться может.

Медсестра Валентина прикатила в палату каталку и увезла Петровича вместе с его подушкой, одеялом и простынями. Прощаясь с ним, мы пожелали ему не вешать нос.

Я лежал и в полудреме думал о поворотах судьбы. Ещё вчера утром я планировал свою старость, а сегодня утром у меня вся жизнь впереди и все дороги открыты. Я могу профессию сменить. Например, стать военным. Нет, военным не надо: в 90-х им очень туго придётся. Хотя, тогда всем туго было. О, кстати, надо будет в приватизации как-то грамотно поучаствовать. Тогда колхозники гектарами землю на водку меняли. Ваучеры... Что там с ваучерами было?

Вдруг что-то тяжелое плюхнулось мне на живот. От неожиданности я матернулся, открыл глаза и тут же получил ладонью по губам от высокой пожилой, но ещё очень крепкой женщины. Она была стройной, несмотря на возраст, с правильными чертами лица. В молодости она, безусловно, была красавицей. Взгляд ее светло-серых глаз был строг, как у директрисы школы. У себя на животе я обнаружил матерчатую авоську, нащупав в ней руками кастрюльку.

— Бабушка? — еле ворочая языком от удивления, спросил я.