Глава 7

Поезд неторопливо пересекал Германию, направляясь с севера на юг. Равнинная низменность у Эльбы за окном сменялась холмистыми ландшафтами. Ближе к границе Швейцарии вдалеке показались горы.

Все больше ощущалась весна. На станциях Федор выходил на перрон, прикрывал глаза и жадно втягивал теплый воздух с примесью угольного дыма, но, тем не менее, апрельский, освежающий. Юлия терпеливо стояла рядом.

– Больше года так не наслаждался, – признался ей Федор. – Скрывался под видом замарашки. Воевал. Вкалывал за гроши на «Ганомаге», не имея ни денег, ни документов, чтоб уехать из Гамбурга. Все время в страхе, что изобличат. Что, собственно, и случилось. И вот теперь просто радуюсь жизни.

Вернулись в купе. Вагон тронулся. Федор отхлебнул остывший чай из стакана в подстаканнике. Заметно было: даже этот чай ему вкуснее гамбургского – потому что на свободе. Пусть весьма и относительной.

– Что в тебе осталось прежнего, Федя, так стремление работать каждую минуту. Ожидала большего к себе внимания, – в свою очередь призналась Юлия.

– Прости, – он смутился. – Наверстаю. К сожалению, до прибытия в Берн нужно очень многое успеть. Иначе твой визит в Париж не получится полезным.

Он испещрял набросками, эскизами и длинным пояснительным текстом плотные листы бумаги – их купили в магазине у вокзала. Порой комкал их, рвал и погружался в долгую задумчивость, нервно покусывая кончик карандаша. Что самое удивительное, буквально через день пути Федор двигался, будто и не было в боку той неприятно раны.

– Помог себе магией? – поинтересовалась Юлия.

– Конечно, дарлинг. Магия – суть управление силой, человеческим приборам неподвластной. Все эти огневики, кинетики, лекари, электрики и прочие – это только отражение способа контроля дара, концентрации на нем. Кто к чему изначально склонен. Слышала о генерале Брусилове?

– Еще бы. Большая шишка в Генштабе. Один из героев победы под Ригой.

– Знаешь, какой у него дар? Ломать технику на расстоянии. В детстве позавидовал отцу, купившему дорогие часы-хронометр. Сломал часы, не прикоснувшись к ним единым пальцем. Если б научился сосредоточиться на чем-нибудь другом, то стал бы, например, огневиком или выращивал растения подобно сказочным друидам. Да что угодно… Думаю, что мой Зеркальный Щит в состоянии получить любой сильный Осененный. Тут главное суметь контроль наладить. Я каждый день теперь тренируюсь в самом разном. В Гамбурге не мог.

Карандаш взлетел с его ладони и пронесся на расстоянии вытянутой руки от Юлии. Она попыталась его поймать, но ухватила пальцами только воздух.

– Хулиган! А если б в глаз мне угодил? Отрастил бы магией новый?

– Никогда не пробовал. Но пришлось бы. Тут цвет бы подобрать… Представь – прежний был синий, новый же – зеленый или желтый.

– Ура! Я польщена. Ты заметил, какой у меня цвет глаз.

– Я многое что замечаю. Но – извини. Пока не ладится с трансмиссией. Не могу вспомнить…

Он скомкал и сунул в карман очередной листок. Не выбрасывал, видимо, испорченные черновики считал секретными. Сжигал их в угольной печке отопления вагона.

– Ладно, милый, не буду отвлекать. Скажи одно: твоя способность предвидеть будущее…

– Не предвидеть, а получать разрозненные сведения, – поправил Федор.

– Пусть так. Эта способность – от осененности?

– Естественно. Без магии никак. После расскажу. Всему свое время.

Он снова вперился в листки. Юлия Сергеевна достала книжку и уткнулась в нее взглядом, не видя текста.

Как Федор к ней относится? Принял. Называет «дорогая». Или «дарлинг» – под настроение. Смотрит с удовольствием, но не по-детски восторженным взглядом как тот же Юрген. Скорее – с уверенностью зрелого мужчины. Иногда как невзначай касается пальцами ее руки. Потом неторопливо убирает.

В разговорах о будущем неизменно что-то обещает, оптимистическое. Но крайне неопределенно.

Черт побери, он играет со мной как кошка с мышью, начала сердиться Юлия. Да, виновата, что разорвала помолвку. Но, коль мы вместе, пусть не близки, но все равно это же признание, что мосты не сожжены, и у нас есть общее настоящее и, наверно, будущее… Так почему ни разу за три дня не сделал одной попытки ее поцеловать?!

Раз сама к нему приехала, еду с ним наедине в двухместном купе, практически как жена или любовница, это ли не сигнал к сближению? Видит же прекрасно, что его очередь делать шаг навстречу, а не прятаться за листками «чрезвычайной важности»!

Если разобраться, мог подлечить себя на день-два раньше в Гамбурге, не прячась за оправданием: не хочу обнаруживать магический дар. Они бы выехали раньше. Значит, день-два в его планах нисколько не решают. Он прекрасно мог бы сочинять свои писюльки за столом в отеле, а не в шатающемся на стыках вагоне.

Издевается!

Прежний тульский Федор, пусть не открытый ей как книга, все же был проще, понятней, откровеннее. Доверчивее, хотя сейчас, как кажется, в доверии ей не откажет. Ведь собирается поручить ей нечто важное.

Но ей хотелось не такого. Личного, чтоб только между ними, а не в деле «всегерманской пролетарской революции».

Еще бесила неопределенность и бессилие. Она не вправе предъявлять претензии, чего-то требовать или попросить. Их союз хрупок чрезвычайно. Прошло о время, когда будущий князь, робея, просил ее руки, страдал от своего маленького роста, стремясь распрямить спину до разрыва позвонков. Краснел, считал недостойным из-за «подлого» происхождения находиться рядом с офицерской дочкой… В чем-то его новые качества – одаренность, обладание титулом и солидным капиталом – осложнили отношения.

Для вида Юлия перевернула страницу.

В России, увидав мутное, неразборчивое фото, на котором скорее угадывался, чем узнавался Федор, она мечтала: пусть бы только оказался жив… Отдавая себе отчет, что это практически невероятно. О возможности связать с ним жизнь даже не задумывалась. Шанс потерян, упущен безвозвратно. Если бы не сглупила и вышла за Федора замуж, была бы у нее семья и, наверное, ребенок… От него! Но тогда она все профукала.

Бог услыхал молитву, дал возможность убедиться: жив он, жив. После этого захотелось все вернуть. Но получится ли? Утром ждет граница. Затем Берн, пересадка на парижский рейс и… снова расставание, снова неизвестность. Он в одиночку готов объявить войну кайзеру! Убивать и создавать оружие для массовых убийств, что делал уже много раз. А сейчас очень мирно пересматривал свои записи, напевая под нос очередную неизвестную песенку, на этот раз – дурашливо-легкомысленную. Абсолютно не вяжущуюся с изображением зловещей машины с пушкой на листке.

Из уст высшего Осененного, обладателя Зеркального Щита, подобное признание звучало несколько странно. И это еще, мягко говоря.

Он – в хорошем настроении. Шутливом и раскрепощенном. Почему бы не воспользоваться?

Перевернув следующую книжную страницу, Юлия Сергеевна решила перевернуть и следующую страницу в жизни.

Когда завершили вечерний туалет (вагон-люкс позволял некоторые роскошества) и заняли горизонтальное положение под своими одеялами, притушив свет, она поднялась и в одной ночной сорочке и присела на лавку к Федору.

– Еще не спишь? Я хочу узнать, как твоя рана…

Вопрос совершенно бессмысленный – он давно избавился от повязки. Но Федор, не смущаясь, приподнял одеяло. В сумерках виднелись два круглых розовых шрама от пули. Она даже не попыталась скрыть, что просто искала повод, чтобы запустить туда руку и нежно погладить пострадавший бок.

– Так хорошо?

– Неплохо. Еще…

– Почему же я раньше не догадалась лечить твой бок ладонью?

Он не возражал. Но и не поощрял. Пришлось проявить настойчивость.

Поезд проходил мимо полустанка, свет фонарей проник через окно и выхватил из полумрака изящную фигуру в белом, бросившуюся в атаку.

Губы встретились с губами. Рука гладила уже не бок, а гораздо ниже.

Выждав сколько можно и еще минутку, Федор перехватил инициативу. Юлия почувствовала облегчение: об интимной жизни она лишь читала да немного слышала от замужних женщин, потому боялась сделать что-нибудь не так. Опытный или не очень Федор – ей не важно. Главное, чтобы после близости он не хотел другую. Ошибки недопустимы…

– Расслабься! Все хорошо.

Он приподнял ей рубашку. Ладони легли на ее грудки.

В свои годы она, конечно, уже много раз ощущала тягу к мужчине, интерес, перемешанный с робостью и страхом… Но разве можно сравнить те чувства с нынешними ощущениями, когда мужчина действительно с тобой, он влечет, он дорог, он желанен!

Федор не спешил. Его руки и губы не останавливались ни на миг. Пальцы проникли между бедер и мягко раздвинули их.

На узкой вагонной лавке, даже в люксовом вагоне, было тесно и неудобно. Но ее пугало другое. Вот сейчас он начнет, и ей станет больно! Об этом рассказывали все женщины, с кем у нее доходило до откровенности. Но если больно, тогда ласки в постели служат исключительно к удовольствию мужчины? Конечно, говорят, в следующий раз больно не будет, а если повезет, то она сама начнет получать кусочек радости. К сожалению, не всегда, потому что мужчины эгоисты и не думают о чувствах и ощущениях возлюбленной!

К ее удивлению, Федор не приступил к тому, чего ему, наверное, хотелось, а продолжал действовать рукой. Пальцы медленно и мягко, но настойчиво подобрались к святая святых.

Это же неправильно! Мужчина должен входить туда другим местом!

А потом Юлия отбросила любые мысли и просто отдалась ощущениям, рождавшимся благодаря чутким пальцам. Эти ощущения возникали там, внизу живота, и растекались по всему телу божественным теплом…

Он изменил положение, нависнув сверху. Теперь приятные токи шли от того, что по бутону Юлии аккуратно скользила мужская часть тела – вверх и вниз. Через несколько секунд… или веков – она потеряла ощущение времени, Федор вошел в нее. Сначала совсем неглубоко и начал двигаться, с каждой секундой отвоевывая миллиметр глубины.

Странно, он попал в такт раскачиванию поезда, стуку колес на стыках… Жизнь удивительным образом находила гармонию.

Затем сладость возбуждения вдруг прошла. Наверное, она еще не готова получить все, что дает близость с мужчиной. Федор уловил перемену и заработал быстрее, настойчивее.

Барышня почувствовала давление, потом – боль. Очарование момента исчезло. Какое может быть удовольствие, если больно?

Федор вошел на полную глубину, вдруг зарычал, затрясся… и выскочил, уперев по-прежнему твердый конец ей в бедро. По ноге потекло липкое. Сильно выдохнув, повалился в бок, втиснувшись между Юлей и стенкой купе, продолжая обнимать ее. Нежно-нежно поцеловал.

– Очень больно?

Если бы спросил: получила ли ты удовольствие, захотелось бы стукнуть.

– Терпимо. Пройдет. А почему ты… не в меня?

– Потому, что сначала нужно все устроить правильно. Если прямо сейчас, через девять месяцев появится ребенок, а тут такое впереди…

Он сознательно избегает опасности беременности, но говорит о ней в будущем… Она обратилась в слух. Но он молчал. Губы были заняты другим: поцелуями.

Женщины предупреждали: если отвернется и захрапит, значит – не любит. Федор даже не пытался, наоборот – не прекращал ласки. Только они стали совершенно целомудренными. Неужели любит? Пусть сам скажет! Только не молчит…

Она все же решила прервать тишину:

– Хочешь еще?

– Конечно. И миллион раз еще по разу. Но не сейчас. У тебя же ранка. Пусть подживет. Когда не будет больно, почувствуешь ту же радость, что и я. Нельзя спешить.

Здорово, конечно, что он заботится, а не просто отдается похоти.

– Ты же – маг. Залечи ранку магией.

– Не могу! – в свете мелькнувшего за окном фонаря Юля увидела, что Федор грустно улыбается. – Ювелирной точностью не владею. Представь: у тебя зарастет там совсем, и мне не протолкнуться!

Он действительно заботлив…

Только что превратившаяся в женщину из невинной девушки, Юлия вдруг (или не вдруг – логика событий подсказала) вспомнила его слова о Варваре: та – дочь князя, Осененного, тронул – женись. Как он поступит с дочерью армейского офицера? Человек-то благородный!

Впрочем, совсем недавно и о таком мечтать не могла. Примеряла мысленно чепец старой девы, непорочно-целомудренной, правильной… и очень злой на себя за эту правильность.

* * *

Приехавший в Берн из Вены Лейба Бронштейн, он же Троцкий, надевший для австрийской и швейцарской полиции личину российского подданного Леонида Седова, ворвался на трибуну конференции РСДРП подобно черному орлу: в черном костюме, с черной шевелюрой, бородкой и усами. Нос у него тоже был орлиный, хоть и несколько ассиметричный, будто накануне сразил другого орла-врага ударом клюва, оттого свернул свой набок.

Его энергии хватило бы, чтобы заразить самыми радикальными идеями рабочие массы на многотысячном митинге. Но здесь, в профсоюзном клубе на окраине города, собралось лишь человек сорок или чуть больше. Все – профессиональные революционеры, вынужденные уехать из России, скрываясь от жандармов царя Георгия. Сверх того пара репортеров и несколько мужчин непонятного вида. Возможно – филеры местной полиции, призванные бдить, чтоб бунтарский энтузиазм собравшихся касался исключительно Российской империи и никак не расшатывал устои Швейцарской конфедерации.

Этим людям важнее были логика и здравый смысл в речах выступавших, а не эмоциональный настрой. Экзальтация скорее мешала, нежели способствовала пониманию речей говоривших. Тем более каждый депутат конференции имел свое мнение относительно происходившего и видение – куда двигаться дальше. Конференция задумывалась для поиска согласия и собирания социал-демократических сил в один кулак. Фактически же происходило противоположное: делегаты грызлись между собой, обвиняя фракции, кроме собственной, в ликвидаторстве, оппортунизме, заискивании перед мировым капиталом и прочем предательстве интересов рабочего класса.

– Товарищи! – вещал Бронштейн. – На современном этапе развития империализма мы замечаем тенденции, о которых не мог знать наш учитель Карл Маркс, предрекая пролетарскую революцию значительно позже буржуазной, охватывающую одновременно многие империалистические государства. Очевидно, что предпосылки революции созревают неравномерно в разных странах. Вопреки нашим довоенным ожиданиям, слабым звеном европейского империализма оказалась не Российская империя, а кайзеровская Германия. Судя по поступающим из Гамбурга сведениям, социалисты, к сожалению, не играют главенствующей роли в рабочих группах. Гораздо сильнее влияние профсоюзных мелкобуржуазных лидеров. В таких условиях революция принесет плоды только буржуазии, разрушив монархическую власть и вносимые ей ограничения свободного рынка. Далее активность снизится: так называемые демократические партии изберут нового главу государства, подпишут мир с Францией ценой территориальных потерь. Положение пролетариата несколько улучшится, люди вернутся к семьям и к заводским станкам. Такое не должно случиться, товарищи! Пусть революция наступает перманентно, и из буржуазной перерастает в пролетарскую. Взяв власть в свои руки, германский пролетариат даст мощный толчок мировому рабочему движению – в России, Австрии, Франции, Англии, Североамериканских Соединенных Штатах. Освобождение трудящихся нашей Родины от ига эксплуататоров наступит благодаря германскому примеру!

Далее Бронштейн предлагал все имеющиеся финансовые активы и организационные силы бросить на поддержание германского революционного движения, действуя в связке с левым коммунистическим крылом Социал-демократической партии Германии. Для этого максимально использовать недовольство пролетариата обнищанием в ходе войны и массовой мобилизацией рабочих в рейхсвер. Его, Бронштейна, газета «Правда», издаваемая в Вене, агитирует именно германский рабочий класс и печатается на немецком языке. Если работать, не покладая рук, восстание в Гамбурге перекинется на другие промышленные центры страны, вылившись во всегерманскую революцию, в результате которой победит диктатура пролетариата. Победивший пролетариат Германии, экспроприировав капиталистов, организует у себя социалистическое производство, а потом встанет против остального капиталистического мира.

Выступавший сорвал аплодисменты, но очень жидкие – только от сторонников.

Ему на смену вышел человечек, чрезвычайно знакомый Другу по множеству скульптур и портретов в прежней жизни. Пока говорил Бронштейн, господин Ульянов сидел неподвижно, вскинув острую бородку, выражая лицом крайнее неодобрение.

Был он мелок и на порядок менее харизматичен, чем предшествующий оратор. Голос тише, выговор картавый. Тем не менее, мысли излагал четко и складно, для способных мыслить хладнокровно – доходчиво и убедительно.

– Товагищи! Мнение об отсталости России и неготовности ее к геволюции есть вгедное и агхиошибочное заблуждение.

Он доказывал: Россия гораздо слабее из-за отставания в индустриализации и потому перспективнее для коммунистического движения. Даже после окончания войны, опасаясь нападения от «родственника Вилли», царь Георгий вынужден держать под ружьем миллионы крестьян и рабочих, одетых в военную форму. Относительно немногочисленный по сравнению с Германией пролетариат сконцентрирован в нескольких центрах, наиболее организован в Петрограде и Москве. Окончание войны без репараций и восстановление западных губерний за счет казны значительно подорвали экономику. В нищету скатываются все большие слои населения.

Оратор уверял: Россия на пороге революции. Необходим лишь толчок. И они, социал-демократы, обязаны всеми силами обеспечить этот толчок, разбудить народные массы для свержения самодержавия. Переброска же главных сил российской социал-демократии на германский фронт неизбежно отсрочит момент кипения и взрыва народного возмущения. «Политическая проститутка» Лейба Бронштейн своими призывами раскалывает российскую социал-демократию, обещая несознательной ее части легкую победу в кайзеровской империи.

Прощальный залп пришелся по примиренческой позиции депутатского меньшинства. Эти социалисты предлагали воспользоваться некоторой либерализацией российского общества и ширить легальную борьбу за права рабочего класса, не форсируя революционный взрыв. Ульянову, как и Бронштейну, свербело: здесь и сейчас. Вот только для Ульянова «здесь» означало исключительно Россию.

– Как тебе самозваные вожди пролетариата? – спросил Друг.

– Демагоги. Жестокие фанатики.

– Именно, Федя. Но для разжигания революции нужны именно такие. Потом их сметут, и к власти придут прагматичные. Чаще всего малосимпатичные, но политика – дело грязное. Для нас Бронштейн-Троцкий – человек-патрон. Выстрел, рывок затвора, и стреляная гильза летит в мусор. Или на переплавку. Если пуля уйдет за молоком, зарядим другой патрон.

– Меня задевает слово «диктатура». Тем более, ты рассказывал, какой страшной была германская диктатура в твоей реальности.

– Было, Федор. Боюсь, нам придется провести верблюда через игольное ушко. Если не додавить Германию сейчас, не устранить Вильгельма, она воспрянет и вновь наваляет соседям. Сначала французам, которые явно не тянут войну с немцами один на один. Потом начнется Drang nach Osten, натиск на восток, то есть на Россию. Но, с другой стороны, если обидеть немцев слишком сильно, у них взыграет желание реванша: сначала засадить лягушатникам по самые помидоры, затем, куда ж без него, тот же Drang nach Osten.

– Друг! Давай решать проблемы постепенно, – вздохнул Федор. – Есть задача – свалить Вилли и озаботить немцев задачей навести порядок внутри своей страны, не прыгая на русских. Далее посмотрим.

– Уговорил. Гляди! Расходятся. Дуй за Троцким.

Тот вышел из клуба нервный, злой. Видно было: не ожидал, что Ульянов даст столь решительный отпор. Распрощался со сподвижниками и быстрым шагом двинул пешком к центру города. Очевидно, желая на какое-то время остаться в одиночестве.

Через четверть часа, когда революционер подуспокоился и выбрал место за столиком в открытом кафе, Федор бесцеремонно занял стул напротив. Заговорил он по-немецки.

– Герр Бронштейн! У меня к вам выгодное революционное предложение. Но понадобятся деньги.

Троцкий вздрогнул. Привычка к конспиративным псевдонимам вошла под кожу, а тут его истинную фамилию вдруг назвал странный тип в дорогом сюртуке и шелковой жилетке, но с лицом самого простецкого разряда, плюс неопрятная щетина, еще не превратившаяся в бороду и усы, что, естественно, настораживало.

– Денег нет, – буркнул Троцкий.

– Знаю. Эсеры и подручные Ульянова зарабатывают экспроприациями, то есть попросту грабят эксплуататоров. Вы человек другого склада, приличный.

– И у меня нет банды, чтоб организовать налет на банк или почтовый поезд.

– У меня есть.

– Банда? Вы – занятный человек, герр…

– Герр Вольф. Фамилия – такая же ненастоящая, как и ваша – Троцкий.

– И много же людей в вашей банде, ненастоящий герр Вольф? – съязвил Бронштейн. – И люди в ней хотя бы стоящие?

– Банды нет, но деньги я имею. Сколько нужно на разжигание революции в Германии?

– Много, – буркнул Троцкий. – Миллионы. Неужели прямо здесь их передадите?

Бронштейн, возмещая себе унижение на партконференции, откровенно издевался.

– Здесь и сейчас я дам вам пять тысяч кайзермарок. Так сказать, на почтовые расходы. Через сутки предлагаю встретиться. Жду от вас подробную смету и программу действий. Я готов финансировать СДПГ или любую другую политическую силу, способную снести кайзеровский режим.

– СДПГ готова только уговаривать Вильгельма чуть остричь себе когти, герр Вольф! – хмыкнул Троцкий. – Вы, как вижу, сами из Рейха. Коль владеете изрядными деньгами, сами принадлежите к его верхушке. Не удивлюсь, если обладаете даром. Что характерно, желаете изменить внешность, коль бросили бриться. Кто вы? Зачем вам это? Почему пришли именно ко мне?

– Много вопросов, Лев Давыдович. Слишком много для первого раза. Отвечу на последний. Следил за вами. Изучал ваши взгляды, читал статьи в венской «Правде». Вы мне кажетесь человеком, способным перейти от слов к делу. Большинство же присутствовавших на той конференции – трепачи.

– И только на основании этого считаете возможным мне доверять?

– Не только. Сейчас поймете, почему меня не рекомендуется обманывать.

Федор из вазочки с приборами достал ложку и положил на стол. Затем накрыл ее ладонью, оставив зазор на три пальца. Сосредоточился.

Через секунду ложка треснула и стала плоской, словно прошла через вальцы. Кроме того, вмялась в столешницу. После многомесячного воздержания пользоваться магией было одно удовольствие.

– Заберите ее себе. Сувенир на память. Вы же не хотите стать плоским как лист вашей газеты? Завтра в это же время, на этом же месте.

Федор кинул поверх ложки конверт с деньгами и удалился.

Если они с Другом правильно просчитали Троцкого, тот взвесит риски и согласится. Россия с гораздо более строгим жандармским порядком не дает развернуться подобным ему субъектам. Германия в силу ее многопартийности гораздо комфортнее для оппозиционных начинаний. Там – благодатная почва для семян пролетарской революции.

И немаловажно, что будут ассигнования. Собственно, первая капля золотого дождя уже капнула. Какой еврей откажется от выгодного предприятия, о котором мечтал всю жизнь, если ему дают деньги и зеленый свет на это предприятие? Разве что последний шлимазл. А уж им Троцкий точно не был.

[1] «Волшебник-недоучка». Слова Леонида Дербенёва.