Глава 8

— Ой, ты поглянь!.. Мымра-то уже уходит, — вскочила Инга с кресла и метнулась на балкон.

Мне ничего не оставалось, как последовать ее примеру. Блондинка, которую мы видели минут пятнадцать назад, направлялась теперь на выход из парка.

— Погнали ее что ли? Не идет, а скачет — кобыла бешеная, — рассмеялась подруга.

Правда, что-то походка у нее какая-то дерганая — подпрыгивает на своих каблучищах. Да и быстренько она решила слинять, не иначе как поссорилась со своим любовником или женихом, или кто он ей там… Кажется, Шевцов не женат, и об этом мне сообщила Лора. А уж она про него знала все, даже подноготную.

— Вообще, удивляюсь вкусам некоторых мужиков. Особенно таких, как Шевцов… — принялась размышлять Инга, как только мы вернулись в комнату, проводив блондинку до самых ворот. — Вот вроде умный, замечательный доктор! Люди его даже не любят, а боготворят…

Тут я с ней не могла не согласиться. Боготворят в прямом смысле слова. И это она еще не видела, как смотрят на него пациентки клиники.

— А они, такие как Шевцов, выбирают вот таких вот безмозглых ослиц, смазливых внешне, разве что. Почему? — посмотрела на меня подруга. — Или они им нужны только для одного… А поговорить им и так есть с кем. Не понимаю.

— А я и понимать не хочу — это дело личное каждого, — вставила я свое весомое слово.

Хотя, я тоже не могла представить Шевцова и ту блондинку вместе. Разве что, внешне эти двое друг другу подходили — оба красавцы.

Инга пробыла у меня почти до самого вечера. И не только она… очень скоро к нам присоединилась Лора, от которой Инга пришла в полнейший восторг. Рыжая гигантша покорила сердце моей подруги, которая больше всего в людях ценила доброту и открытость. Всего этого в Лоре было хоть отбавляй.

В эту субботу мы сознательно нарушили распорядок дня клиники. Ну как, нарушили — с Лорой это не прокатывало. Она договорилась с кем-то, что обедать мы будем в своих апартаментах. Делать этого было нельзя, но ей разрешили. Вместе с ней мы принесли из столовой все, что предлагалось нам на обед. Лора даже не забыла прихватить вазочку с фруктами. И из всего этого многообразия мы устроили небольшую пирушку на троих.

А после обеда наша небольшая компания пополнилась на одного человека. Пришел муж Лоры — Петр.

Как же я удивилась, когда увидела его. Почему-то Петра Лоры я представляла себе огромным — почти русским богатырем. Косая сажень в плечах, скуластое лицо и русоволосый чуб… А вошел к нам субтильный мужичок, намного старше Лоры. Петр был не только ниже ее на целую голову, но еще и вдвое худее. Но со своей Лоры он пылинки сдувал. Она же милостиво позволяла ему это делать.

Лорик, тебе удобно, хорошая моя?..

Ой, а спинка не затекла? Давай подушечку подложу…

На вот, тебе табуреточку, положи на нее ножки, чтобы отдохнули…

И все в таком роде. Но получалось это у него так естественно и с такой неподдельной любовью, что не вызывало раздражения. Да он не только с Лоры пылинки сдувал, а и нас с Ингой обхаживал, как мог. Мне даже смешно было, как моя подруга с радостью присоединилась к нам, беременным, и принимала все мужские ухаживания с радостью и гордостью. Ну а Петр не уставал нас ими одаривать.

Погода выдалась дождливая, и почти все время мы провели в моих апартаментах. И так хорошо провели, что я и не заметила, как наступил вечер. Мы играли в дурака, Лора с Петей развлекали нас разными историями из своей жизни. Оказывается, познакомились они в Таиланде, когда Лора повезла туда группу туристов, в числе которых был и Петр. Так вот, там он захотел снять тайскую девочку для ночных утех. Не разглядел в девочке мальчика, а потом едва не убил того. Лора спасла трансвестита от смерти, а Петра от тюрьмы. Вот тогда и взяла в надежный и вечный плен его сердце.

Лора ушла провожать своего Петра, а мы с Ингой на какое-то время остались одни, хоть и она тоже собиралась уходить.

— Завтра не приеду, — сообщила подруга. — У Соньки художка, а мой благоверный выходит на какие-то внеплановые работы, — с раздражением добавила. — Слушай, а может у него баба какая завелась? — осенила ее по истине гениальная мысль.

— Не говори глупостей. Дима любит тебя, и у вас отличная семья!

— Ну это хотя бы могло служить оправданием его холодности, — пробормотала Инга.

— Нужны тебе такие оправдания! — разозлилась я. — Думай, когда что-то говоришь. И ты не допускаешь мысли, что у твоего Димы могут быть какие-то проблемы? Да хоть на той же работе…

Муж Инги работал главным проектировщиком в крупной строительной компании. Должность ответственная и даже очень. Кто знает, с чем ему там приходится сталкиваться. А эта дурочка сидит тут и ждет от него идиотской ревности! Фу! Зла на нее не хватает!

— Ладно, давай не будем о нем, — махнула рукой Инга. И замялась, поглядывая на меня.

— Ты чего? — сразу же напряглась я.

Знала я такой взгляд подруги. Это значит, что есть что-то еще, о чем она не хочет мне говорить. И как правило, это что-то всегда оказывается неприятной новостью.

— Не могу промолчать! — посмотрела она прямо мне в глаза. — Звонила твоя мать…

На несколько секунд пропал дар речи — не ожидала услышать от подруги именно это, не была готова. И спросить получилось хрипло:

— Что ей надо?

— С тобой хотела поговорить, что же еще, — грустно посмотрела на меня Инга.

Она ничего не понимала, а я ей не могла всего объяснить. Хотела, несколько раз даже собиралась это сделать, но в самый последний момент замолкала — не могла и все.

— Насть, почему ты с ней не общаешься? — вот уже в который раз задала мне подруга этот вопрос.

— Давай, присядем? — предложила я ей.

До этого она собиралась отправляться домой, но сейчас резко передумала. И дело было не в праздном любопытстве. Ингу я знала прекрасно и понимала, что она переживает прежде всего за меня.

— Знаешь, чего я больше всего стыдилась, когда училась в школе? Класса до восьмого точно?.. — начала я свой рассказ.

Он точно не будет длинным, потому что обо всем и не расскажешь. И он не будет эмоциональным, потому что во мне давным-давно умерли эмоции, связанные с этими воспоминаниями. Но он будет точно правдивым, потому что я решилась поделиться. И не с кем-нибудь, а с самой близкой подругой, которая никогда меня не подводила.

На мой вопрос Инга только покачала головой. Ну правильно, ей-то откуда знать.

— Своих тетрадок и дневника, — улыбнулась я.

Ну вот, теперь я даже могу улыбаться, вспоминая об этом.

— Правда что ли? — лицо Инги вытянулось от удивления.

— Да. Представь себе десятилетнюю девочку, которая рыдает рядом с учительницей и умоляет ту не ставить тройку в тетрадку или дневник. А весь класс ухохатывается, не понимая, почему эта девочка так унижается, даже позорит себя. Не понимает этого и учительница, старательно выводя красной ручкой жирную тройку…

Воспоминания моментально перенесли меня в детство, в один из дней, который я особенно запомнила.

— Переодевайся быстро и мой руки! — кричит мать из кухни.

На негнущихся ногах иду в свою комнату, стараясь не шуметь, как будто меня нет дома. Хоть она и слышала уже, как открылась дверь.

Убираю портфель на место, быстро переодеваюсь в домашнюю одежду и так же крадучись пробираюсь в ванную. Там мою руки так долго, как только получается, пока они не начинают хрустеть чистотой.

— Чего ты тут застряла? — распахивается дверь.

— Уже выхожу, — вместо собственного голоса слышу писк испуганного до смерти мышонка.

— Настя, посмотри на меня, — в голосе матери звучит сталь, меня же пробирает мороз и начинает знобить.

Поднимаю глаза, которые она изучает какое-то время.

— Неси тетрадки и дневник. Жду тебя в гостиной…

Она поняла! Она все поняла по моим глазам.

Мать сидит на диване, а рядом лежит папин ремень — широкий, с металлической пряжкой. Протягиваю ей тетради, а руки уже даже не дрожат, а ходуном ходят. И из глаз катятся слезы.

— Не реви, тупица! — рявкает мама. — Сама виновата!..

Не проходит и пяти минут, как она находит свежую тройку. Какое-то время рассматривает красную завитушку, которую я ненавижу всей душой. Не учительницу, что вывела ее, и даже не мать, что сейчас жестоко меня накажет. Тогда мне казалось, что во всем виновата эта цифра, которую считала самой уродливой в мире.

— Ты не подготовилась к уроку? — встает мать и идет ко мне с тетрадкой в руке.

Если рискну попятиться от нее, будет только хуже.

— Подготовилась, — шепчу и не слышу собственного голоса.

— Значит, ты тупая? — вкрадчиво спрашивает она.

— Тупая! Безмозглая! Бестолочь! Идиотка!..

Много еще разных и очень обидных слов, которые впечатываются в мое сознание намертво — ничем не вытравишь. И каждое слово мать сопровождает ударом — она бьет меня, куда попадает, несчастной тетрадкой. С каждым ударом та становится все более мятая. И потом мне не разрешается заводить новую.

— Пусть все видят, какая ты никчемная! — говорит обычно мать.

Но это в заключении, а сейчас все только начинается.

— Снимай штаны и ложись на диван! — велит, отбрасывая измятую тетрадь в дальний угол.

Она бьет меня папиным ремнем. Ужасно больно! Каждый удар жалит нежную кожу. Но к этому я уже привыкла и даже научилась не рыдать в голос. Рыдания свои проглатываю, лишь из глаз катятся противные слезы.

— А знаешь, ты меня достала!..

Мать устала бить меня, сдувает прядь волос с лица. Она очень зла и распаляется все сильнее. Это что-то новое — раньше такого не было.

— Ты не понимаешь, когда с тобой по-хорошему! Значит, будет по-плохому…

Уходит, и на короткий промежуток времени я думаю, что на сегодня все закончилось. Но нет, я ошиблась. Мать возвращается и что-то сыплет на пол в углу комнаты.

— На колени! — велит голосом, от которого мне всегда сильно хочется в туалет по-маленькому. Так сильно, что едва получается сдерживаться. — Быстро!..

Горох. В углу насыпан горох. И на него я становлюсь коленями. Моментально те простреливает резкая боль, и я закусываю до крови губу, чтобы не заскулить. Иначе будет только хуже…

— Стой, пока не разрешу встать.

Мать уходит, а я стою. Рыдаю молча. Больно ужасно. Но мука моя не длится долго — на обед с работы приходит отец.

— Людка, ты совсем чокнулась?! — кричит он, поднимая меня с колен и прижимая к себе. — Что же ты за зверь!..

Но рычит как зверь он, и глаза его наливаются кровью

— Посиди тут, не выходи, — шепчет мне на ухо, опускает на диван и целует в макушку. — Не выходи, что бы ты ни услышала…

Я замолчала. Все же, эмоции не до конца умерли во мне, и тот день вспоминать оказалось сложно.

— Ты сейчас про себя рассказывала? — спросила Инга, и на глазах ее я заметила слезы.

Меньше всего мне нужна была чья-то жалость, но я понимала, что мой рассказ не может не вызвать ту.

— Про себя и про женщину, которую ты называешь моей матерью, — усмехнулась я. — В тот день отец ее жестоко избил, хоть никогда до этого даже пальцем не трогал. Даже тогда, когда он видел, как она бьет меня, разве что, останавливал и орал на нее, но не бил. Да и чаще она это делала, когда его не было дома. А тогда избил… и потом напился до беспамятства. Ночью мать ему отомстила — избила так, что он потом две недели лежал в больнице. Не знаю, как ей тогда удалось избежать правосудия. И меня она с тех пор не трогала даже пальцем, вообще перестала замечать. Отец же, когда вписался из больницы, начал пить по-черному, трезвым я его больше не видела. Пить и бить мать… А через год он умер — захлебнулся в собственной рвоте.

Ну вот я и сделала это — рассказала историю своего детства. Стало ли мне легче? Нет. Потому что все это было на самом деле, и изменить уже ничего нельзя. Но я не жалела, что рассказала, и была благодарна Инге за слезы жалости.

— Никогда не думала, что скажу это, но твоя мать — тварь! — крепко обняла меня Инга. — Но у тебя есть я. А скоро будет и малыш. Не думай больше об этом и прости, что напомнила.

После ужина у меня снова образовался вечерний субботний вакуум, когда нечем занять себя, и никто не может составить тебе компанию, когда хочется думать о светлом и радостном, но в голову лезут совсем не такие мысли. Еще и от воспоминаний никак не получалось избавиться. И дождь, настоящий весенний с грозой, что зарядил надолго, не улучшал настроения.

Ингу я проводила еще до ужина и радовалась, что та успела уехать до особенно сильного ливня. Она даже отзвонилась и доложилась, что добралась хорошо.

Лора коротала вечер в компании мужа, и становиться третей лишней мне не хотелось, хоть они и звали меня присоединиться.

В апартаментах отсиживаться тоже было скучно, и даже мысль что-то почитать или посмотреть кино не привлекала.

В общем, я решила навестить Наташу, а перед этим увидела с балкона ее маму в компании какого-то мужчины, выходящих из здания клиники. Должно быть, они навещали дочь вдвоем с отцом, которого я раньше не видела. Значит, Наташа одна и пообщаться с ней можно спокойно.

— Привет! Как дела? — бодро поинтересовалась я, входя в палату и радуясь, что кроме девушки там больше никого нет.

— Никак, — посмотрела она на меня и отвернулась к окну.

Я подошла ближе к кровати и заметила, что она плачет.

— Что-то случилось? — аккуратно спросила.

— Почему мне не дают его кормить? Я даже не видела его после родов! Мама говорит, что с ним все в порядке, а я не верю!.. — и она заплакала пуще прежнего.

Я же растерялась.

— Наташ, тебе нельзя плакать сейчас — молоко пропадет, — ничего лучше не придумала я.

— Да и плевать! — в заплаканных глазах мелькнула злость. — Из-за него у меня грудь болит, и поднялась температура. Уж лучше пусть его совсем не будет. Противно чувствовать себя инвалидом!

— А сцеживать ты пробовала? Температура, видно, из-за застоя молока в груди…

— Мне сегодня сцеживала медсестра, так я чуть не сдохла — такая адская боль. На стенку лезла от нее. А завтра она опять придет сцеживать.

— Так делай это сама, не так больно будет.

— Не умею я, понимаете!

Я понимала только, что эта девочка срывает на мне свое отвратительное настроение, но старалась держаться, чтобы не усугублять ситуацию. В конце концов, из нас двоих старшая я.

— Почему мне не приносят сына? — требовательно спросила она, как будто именно я так распорядилась.

— Наверное, потому что он родился слабенький, недоношенный. Никто от тебя его не прячет, пойми. И как только тебе разрешат вставать, ты сможешь его увидеть.

Вставать ей пока не разрешали, насколько я знала. Да и целыми днями ей что-то капали.

— Ой! А не могли бы вы поговорить с Даниилом Эдуардовичем? — осенило вдруг ее. — А то мне он ничего толком не говорит. Родителям сказал, что все отлично, чему я не верю. А вам, думаю, он точно скажет правду.

— Мне? — удивилась я. — И почему ты так думаешь? Да и я уверена, что он и тебе с родителями не врет, — невольно улыбнулась я.

— Вы ему нравитесь, — на этот раз ответная улыбка на губах этой девушки меня смутила. — Как женщина, понимаете?

— Нет, не понимаю, и ты говоришь ерунду!

Но ни тон мой, ни слова на Наташу не подействовали, а улыбаться она принялась еще шире.

— Ну я же не слепая. Я еще вчера это заметила…

Когда только умудрилась? Маленькая выдумщица! Да вчера ей от боли было вообще ни до чего.

— Я вас очень прошу — поговорите с ним, — взмолилась она, пока я думала, что можно ответить на подобные измышлизмы.

— Хорошо, поговорю с ним в понедельник…

— Нет, сегодня! Сейчас!

— Наташ, он уже уехал…

— А вот и нет! Буквально полчаса назад он заходил ко мне и сказал, что заглянет сегодня еще. А это значит, что ночевать он будет здесь. Найдите его, пожалуйста, и поговорите.

Вот же пристала! И то, что Шевцов все еще в клинике, меня тоже удивило. Помнится, Лора говорила, что бывает он тут трижды в неделю и редко когда остается на ночь.

— Хорошо, я поговорю с ним, — согласилась я, понимая, что она от меня не отстанет.

— А потом расскажете мне все честно? — допытывалась Наташа.

— Расскажу, — кивнула я.

Я была уверена, что с ребенком ее все в порядке, в отличие от его мамы. У Наташи явно расшатались нервы, но, наверное, это нормальное состояние после родов.

— Тебе Слава-то звонил? — вспомнила я, что хотела спросить.

— Нет. И не надо, — поджала она губы. — Сейчас не надо, — чуть менее уверенно добавила.

Ну ладно, с этим я тоже пока не буду к ней приставать. Пожалуй, мне действительно стоит разыскать доктора и поговорить с ним. И не только о ребенке.

Первым делом я наведалась в кабинет Шевцова, где, конечно же, его не обнаружила. Почему-то была уверена, что его там нет. Вечер, скоро отбой… что ему тут делать? Да и вообще в клинике. Почему не отправился домой?

Ломиться во все остальные кабинеты не стала, да и большинство из них были заперты в это время.

В детское отделение посторонним вход был запрещен. Пациенты клиники в такую погоду и в это время тоже в основном разошлись по апартаментам, разве что одна пара сидела в холле и о чем-то тихонько разговаривала. Чтобы не мешать им, я вышла на крыльцо.

Лил дождь. Настоящий, весенний, с грозой. Зябко было разве что чуть-чуть, и я плотнее закуталась в кардиган. Но наблюдать за непогодой было приятно, особенно из моего укрытия — навес над крыльцом надежно защищал меня от ливня, и даже брызги до меня не долетали.

Есть в дожде что-то волшебное, загадочное. Возможно, такое впечатление складывается от того, что смачивая все на своем пути, он меняет зрительные очертания предметов, и оттого в них словно поселяется тайна. Но все окружающее кажется именно таким, когда сама ты находишься в надежном и сухом месте. Стоит только оказаться частью непогоды, как сразу же чувство уюта выветривается их души и становится даже тоскливо.

Мой взгляд скользил по мокрой асфальтированной дорожке с пузырящейся на ней водой, по сочной обильно смачиваемой траве, по подрагивающим под напором стихии листьям на деревьях… когда появился человек, нарушив тем самым гармонию природы, но и одновременно удивительным образом вписавшись в нее.

Шевцов вбежал на дорожку через калитку, одетый совсем не по погоде, слишком легко — в майку и спортивные штаны. Он был мокрый насквозь, но замерзшим не выглядел. И меня заметил не сразу, а лишь когда приблизился к крыльцу вплотную.

— Добрый вечер, Настя! — поприветствовал меня он, ступая под навес и заглаживая руками волосы, с которых вода даже не капала, а лилась.

— Вам не холодно? — поинтересовалась я, не в силах перестать любоваться его мышцами и ладной фигурой, облепленной мокрой одеждой.

Не зря женщины клиники сходят по нему с ума, не зря, — в который раз подумалось. Здесь есть на что посмотреть, раз даже я залюбовалась. Шевцов хорош собой, как породистый самец. Но что внутри у этого самца?

— Йога и дождь сочетаются удивительным образом, — улыбнулся он. — А вот вы, кажется, замерзли, что в вашем положении не очень хорошо. Кого-то ждете тут?

Так вот он чем занимался, йогой? Даже немного завидно стало, что сама сейчас не могу так. Не в смысле выполнять асаны под дождем, а заниматься в полную силу. Сейчас у меня комплекс был очень щадящим — наставник разработал его специально для меня. И времени на него уходило совсем не много, по утрам.

— Вообще-то, вас, — решила я воспользоваться моментом, раз уж мы случайно встретились. — Вернее, я искала вас, а потом вот вышла на улицу… — сразу же спохватилась, чтобы он не дай бог не подумал, что я за ним шпионю.

— Вот как? — если он и удивился, то не подал виду. — Ну тогда, если вы немного подождете, пока я переоденусь в сухое, обещаю напоить вас вкусным согревающим чаем, — улыбнулся Шевцов так, что любая звезда голливуда сошла бы с ума от зависти.

Так и получилось, что в холл клиники мы вернулись вместе. Я осталась ждать Шевцова на диванчике, он же отправился к себе в кабинет, по всей видимости.

Вернулся он довольно быстро, переодетый в рубашку с коротким рукавом и джинсы. Волосы все еще были мокрыми и гладко зачесанными. Вынуждена была признать, что такая прическа ему даже больше к лицу.

Я встала навстречу Шевцову и последовала за ним. Сначала мне показалось, что ведет он меня в столовую. Но он прошел мимо нужной двери, и вскоре мы оказались на небольшой кухоньке, имитирующей домашнюю.

— Это кухня для персонала клиники, — пояснил Шевцов, наполняя водой чайник и ставя тот на плиту.

— Мне здесь находиться не положено? — с улыбкой поинтересовалась.

— Ну вы же со мной, — посмотрел он на меня так, мол, не задавайте глупых вопросов. Даже стыдно стало. — Какой чай предпочитаете — зеленый или черный?

— Мне все равно. Я не большой любитель чая.

— И зря. Впрочем, еще пару лет назад я и сам так относился к чаю. А потом побывал в Японии, где много чего узнал про этот напиток и традиции, связанные с ним, — с улыбкой пояснил Шевцов. — Сам я люблю черный чай. И раз вам все равно, какой пить, сделаю вам на свой вкус.

Я кивнула, размышляя на тему, что у него, должно быть, очень насыщенная жизнь. Интересная работа, широкий круг общения… Все это было и у меня — работу я свою любила, на недостаток общения не жаловалась. Только вот почему-то на фоне Шевцова собственная жизнь показалась мне скучной.

Вскоре передо мной стояла полная чашка чая, который издавал изысканный аромат каких-то трав. Но даже не сам чай привлек меня, а чашка. Не большая и не маленькая, она показалась мне очень красивой, как бы даже не ручной работы. Шевцов и это заметил и пояснил.

— Чаепитие в Японии — настоящий культ со своими традициями, идущими из древности. И одна из них — специальная и красивая посуда, узоры которой принято рассматривать по мере осушения чашки. Эти я привез из Японии, рассмотрите потом.

— Хорошо, — кивнула я, прихлебывая обжигающий напиток. Дальше решила перейти к делу, чтобы не затягивать ни чаепитие, ни наш разговор. — Даниил Эдуардович…

— Сейчас вы не моя пациентка, а гостья, — перебил меня Шевцов. — Зовите меня просто Даниил. Иначе я чувствую себя перестарком.

— Неудобно как-то, — пробормотала я, отхлебывая чай.

— Что именно? — опустился Шевцов на соседний стул и обхватил свою чашку руками, словно согреваясь.

Невольно подметила, что пальцы у него длинные, сильные, с овальной формой ногтей. Красивые мужские руки. До какой же степени природа обласкала этого мужчину, наградив его всеми возможными красотами.

— Звать вас по имени.

— Ничего особенного в этом нет, — спокойно отозвался он. — Да и все эти формальности, связанные с отчеством, иногда порядком напрягают. Особенно когда имя с отчеством не сочетается. Скажите, сколько по-вашему мне лет? — с улыбкой поинтересовался Шевцов.

— Тридцать пять? — предположила я, разглядывая его лицо, покрытое легким загаром.

Наверное, не так давно он ездил отдыхать к морю — загар еще сохранялся достаточно свежий.

— Почти угадали, — кивнул он. — Тридцать шесть. Представьте, что я ваш брат, который на семь лет старше вас. Его же вы не стали бы звать по имени отчеству?

— Представить вас своим братом еще труднее, — рассмеялась я. — Лучше я просто буду звать вас по имени.

— А я вот запросто могу — моей сестре столько же лет, сколько вам. А у вас ведь нет братьев или сестер?

— Нет.

И слава богу! — мысленно добавила.

— Так о чем же вы хотели поговорить со мной? — не стал и дальше развивать Шевцов эту тему, за что я была ему благодарна.

— О Наташе Скворцовой.

— А что с ней?

— Похоже на легкий психоз или послеродовую депрессию, — пожала я плечами. — Она волнуется, что вот уже второй день ей не приносят на кормление ребенка. С ним все в порядке?

— Ну не второй день еще — с момента родов не прошли и сутки, — улыбнулся Шевцов, а я же порадовалась, что к вопросу моему он отнесся спокойно, не счел его за неуместное любопытство. — Малыш не доношен, хоть и с функциями доношенного ребенка. Мы поместили его в инкубатор, чтобы понаблюдать за ним первое время. Ну и взяли все необходимые анализы. Завтра она уже сможет покормить его. Да и сама немного окрепнет после родов. Только, все это я и ей сказал не так давно…

— Видно, она решила, что от нее вы что-то скрываете, а мне скажете больше, — кивнула я, допивая чай и любуясь причудливым орнаментом чашки. — Красиво! — аккуратно поставила чашку на стол.

— Вы ведь еще о чем-то хотели спросить меня? — правильно угадал Шевцов причину моей задумчивости.

— Да, хотела. Меня волнует Слава — отец ребенка. Наверное, вы знаете, что ему запрещаю приближаться к Наташе, а к малышу и тем более?

— Знаю, — кивнул Шевцов. — Со мной даже отец роженицы сегодня переговорил на эту тему. Просил не пускать парня в клинику.

— А вы что? — невольно напряглась я.

— Ничего. У нас не засекреченный объект и не тюрьма. Не пускать кого-то сюда я должен только по решению суда. Это же дело семейное, в которое я не собираюсь вмешиваться. О чем и сообщил отцу Скворцовой. И вам советую не вмешиваться, — строго посмотрел на меня.

— У меня не получается…

— Наверное, в вас сейчас говорит чувство интуитивного покровительства детям, которое свойственно многим взрослым. Но уверяю вас, что они перестали быть детьми, когда сознательно пошли на близость. Повторяю, сознательно! А взрослые люди, как ни крути, сами должны отвечать за свои поступки, как и справляться с их последствиями.

— Не могу согласиться.

Во мне закипала злость на этого красивого и самоуверенного мужчину, у которого, скорее всего, все в жизни складывалось как по маслу. И немало тому способствовали его внешняя привлекательность и харизма, которые и пленяли всех пациенток клиники. Но я точно знала, что не всем так везет, а кому-то и вовсе выпадает настолько тяжелая ноша, которая просто-напросто ломает людей. Вот именно такой участи я и боялась для Славы.

— И ваша позиция больше напоминает равнодушие. А именно из-за человеческого равнодушия ломаются судьбы многих людей.

— А вы всегда так рьяно участвуете в жизнях совершенно посторонних вам людей?!

Шевцов, кажется, тоже начинал закипать — во взгляде его проступило упрямство и желание во что бы то ни стало убедить меня в собственной правоте. Зря старается — таким как он нечему научить таких, как я. Меня учила жизнь, а вернее, била нещадно.

— Не всегда, а когда не могу пройти мимо, — упрямо отозвалась я. — Ладно, забудьте. Как-нибудь сама разберусь…

— С чем, Настя? Вам своих проблем не хватает?

— А вот это вас точно не касается, — встала я со стула. — Спасибо за чай! Было, действительно, вкусно, — и направилась к выходу.

Не успела дойти до двери, как замерла и медленно повернулась. Шевцов не сменил даже позы, плюс к этому смотрел на меня и посмеивался.

— Вам смешно? — удивилась я так, что даже забыла про раздражение.

— А вам нет? Только что мы умудрились с вами поссориться, а ведь мы даже толком не знакомы.

— Я с вами не ссорилась.

— А что же вы только что делали?

— Отстаивала свою точку зрения и больше ничего.

— Ну тогда вы, Настя, точно разрешите мне остаться при своей.

— Да бога ради! — довольно сварливо фыркнула я, что вызвало у Шевцова новую волну смеха.

— И снова вы разозлились, отчего стали еще красивее.

— Спокойной ночи, Даниил Эдуардович!

Я гордо вышла из кухни, довольная собой. Во-первых, за мной осталось последнее слово, а во-вторых, я назвала его по имени отчеству и даже успела заметить, как ему это стало неприятно.

Не успела я сделать и пары шагов, как на меня буквально налетела медсестра.

— Ой, извините! А вы, случайно, не видели Даниила Эдуардовича? — поинтересовалась она, как-то слишком пристально осматривая меня с головы до ног.

— Случайно видела, — ответила. — Он в кухне, — кивнула на дверь.

— Спасибо! — теперь уже в ее голосе прозвучали недоверие, любопытство и интерес одновременно.

Да и плевать! К сплетням мне точно не привыкать. Оставалось надеяться, что воображение этой медсестрички не слишком развито, а дело, по которому она ищет Шевцова, срочное.